Ильменка (у каждого своя).
Jan. 14th, 2005 08:41 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
elvenroadНа Ильменку (XXVIII фестиваль авторской песни «Ильмены»), проходивший в Миассе (Челяб. обл.)11-13 июня, мы отправились втроём: сестрица Алёнушка (сестра Настёны Нестеренко), Слава (Джордаш) и я. Поехали стопом.
Накануне вечером я, собравшись минут за 20, неожиданно для себя пришла к ним ночевать, потому что выходить они намеревались в 6 утра.
Фигли там. В пол-седьмого мы проснулись, несмотря на будильник.
Вышли на трассу. Я, конечно, забыла у Алёны свою бейсболку, поскольку своей её пока ещё не привыкла считать (новая совсем). Слава сказал, что возвращаться – плохая примета. Что лучше идти под солнцем «без головы». Не согласна. Если уж ты так суеверен, посмотрись в зеркало и скажи «чур, меня», а солнечный удар трудно считать хорошим следствием веры в приметы. Но возвращаться всё равно не стали. Очень уж нервировала Джордаша наша нерасторопность.
Выходим на трассу. С трудом убеждаем Джордаша, что надо повернуть, а не идти прямо по дороге с фонарями и клумбами. «Что-то не похожа эта дорога с поворотом на федеральную трассу», - говорит Джордаш. «А ну и что же, что не похожа, зато это она и есть, и зато она привозит в Челябинск», - говорим мы.
«В общем, так. Траву на таможне прятать надёжно. В карман к таможеннику», - говорит Джордаш, и мы смеёмся. А я вспоминаю, что у меня в кармане рюкзака во время соревнований в Лисаковске рассыпался чабрец. Другой травы не имею. А всё равно подозрительно.
Стоим, стопим. Вороны орут. «Придурки мы», говорю, - «с точки зрения ворон». «Точно, придурки», - говорит Алёнушка. – «Садись себе на любое дерево… и живи!!!»
Но мы едем. Нас довозят до Фёдоровки. По дороге рассказываем дяденьке, что фестиваль – это здорово.
Дяденька высаживает нас у поворота на Фёдоровку. На перекрёстке отчего-то стоит милиция. Трасса на Челябинск имеет очень странный вид… Дорога в Мордор. Представьте себе трассу, с которой содрали весь асфальт. Неожиданно!!! На ней щебёнка, по которой трудно передвигаться пешком, и огромные количества пыли. Когда что-нибудь проезжает, видимость моментально снижается до нулевой, а потом переходит в полную невидимость. Вся эта пыль висит в воздухе. А потом оседает. Оседает. Оседа-а-ает. Осела. Можно отряхиваться.
Рядом с дорогой торчит кривая табличка с надписью «Челябинск». Стрелка указывает вверх. Спаси-и-ибо. Замечательная перспектива, но нам ещё рано на небеса. Мы Ильменку увидеть хотим.
Трассу пересекает асфальтированная дорога на Банновку. Слава решает идти по ней.
Мы стоим на перекрёстке и жуём пирожки. Подходит сэр полицейский. Спрашивает, куда это мы. На всякий случай врём, что на Пешковскую Балку. «А что, вам в Кустанае ходить некуда?» - спрашивает сэр полицейский. «Да есть, конечно, но Балка роднее!» - говорит Алёнушка. Полицмейстер говорит, что сейчас здесь проедет аким области (то же самое, что губернатор), и чтоб мы тут не болтались. Ещё говорит, что трасса на Челябинск – это вот эта самая дорога в Мордор и есть, и чтоб мы шли по ней.
«Ну что ж, Фродо, в Мордор – так в Мордор», - говорим мы.
Идём.
Тишина.
Пустыня.
Иногда, впрочем, нас подвозят разные люди. Мы рассказываем им, что фестиваль – это хорошо.
Видимость никакая.
Довозят до Пешковки. Объездная дорога в полях постепенно растворяется. Где-то дальше выныривают разные тропинки. Чтобы идти по трассе, нужно её, как минимум, видеть. А тут, пардон, обозначений никаких нема. Фиг его знает, по какой тропинке шагать. И мы бы стояли себе спокойно там, где дорога ещё является дорогой, но Славе позарез нужно было идти вперёд.
И мы пошли…
Идём наугад, по тропинкам, обходя какие-то селения. Через где-то полчаса пути начинаем задумываться… Алёна утешает нас, что тут рядом Балка, каких-нибудь километров десять! В самом крайнем случае поживём три дня на Балке (к слову сказать, Балка – весьма загадочное место. Говорят, если она кого невзлюбит, тому на ней не житьё. То камнями в него кидается, то еще что-нибудь устроит. Длинный однажды взял на ней камешек себе на память, и с этим камешком не смог уехать – место не отпустило. Сначала, когда он его нашёл, ходил прогуляться на 15 минут, а явился через полдня. Его спрашивают: «Где тебя полдня носило?!», а он: «Какие ещё полдня??? Я только туда-обратно прошёлся…» Потом начались всякие подставы с отъездом – не получается, и всё тут. Только Длинный решится отпустить камень на волю – всё налаживается, а как снова подберёт его – опять фигня наступает. В конце концов, выбросил Длинный этот камешек, и тогда его как ветром в город понесло – сразу и поезд подали к станции, и все дела… И на работу даже не опоздал. А Санди мне говорил, что просто от балды на Балку ни за что не поедет, а только если осознает, что это очень надо).
А мы идём. Вдруг тропинка взбирается на некое подобие трассы и спускается по другую её сторону. Подобие очень похоже на трассу – широкое, и асфальт весь содран, и щебёнка лежит, и пыль. Вышли мы на это подобие и зашагали по нему вдаль. И шли довольно долго, и где-то через час поняли, что дело табак. Видим – трасса вроде широкая, а нет на ней ни души. И населённых пунктов никаких нет. Прямо чисто поле какое-то. И вообще ничего нет, только дорога без начала и конца. Идём мы так, солнышко сияет, тишина-а-а! Непонятно только, куда идём, а так всё ничего. Правда, на Ильменку всё же попасть хочется, это да…
Джордаш говорит, что идти надо вперёд и только вперёд, и чем быстрее, тем лучше. Хм, а у меня другое было представление об автостопе! Неужели я столько лет ошибалась?
Где-то через час продвижения по этой дороге Джордаш изрекает:
- Ну ладно, накосячил, да! Но зачем ТАК на меня смотреть!!!
Все молча идут дальше.
А потом Бог посылает нам навстречу своего наблюдателя – дедушку на красной автомобильке. «Дедушка, а где тут трасса на Челябинск?» Дедушку разбирает гомерический хохот. «Трасса на Челябинск? Она во-о-он аж где!» И показывает в ту сторону, откуда мы пришли. Слёзно умоляем его довезти нас до трассы, и передвижение автостопом возобновляется. Дедушка довозит нас до того места, где тропинка пересекается с дорогой, и провозит ещё немного по тропинке – а там уже настоящая трасса, свежеуложенный асфальт, асфальтоукладочные механизмы жужжат, человеки ходят. Красота!
Идём мы, хромая, по новенькому асфальту, и радуемся: он РОВНЫЙ, и мы точно знаем, что идём по нему в Челябинск, а не в какую-нибудь пердь. Вот счастье-то!!!
Потом начинаются объездные дороги, на которых отродясь ничего, кроме пыли, не было. По ним (отрадно осознавать!) всё-таки ходит транспорт. Вся трава на обочинах на целых полкило(метра) в обе стороны покрыта толстым слоем серой пыли. Ставишь рюкзак на траву – он сразу чернеет. Так же и с ботинками, и с джинсами, и с руками, и вообще со всем. Сидим, пирожки лопаем, морсом запиваем. Пылью заедаем. Пыль противно скрипит на зубах. Иногда проезжает какое-нибудь облако пыли, в середине которого скрывается транспортное средство. Алёна идёт на другую сторону дороги и пытается стопить, но водителям её почти не видно. Не-видимость!
Иногда нас подвозят, и объездные дороги перемежаются с фрагментами трассы.
После Карабалыка начинается асфальт, потом снова кончается.
Потом меня подбирают одну до пограничного поста, а Алёна и Слава остаются ждать следующего «трамвая».
Высаживают меня перед шлагбаумом.
Я стою, с рюкзаком на спине, опираясь на этот шлаг-баум-баум-баум, взором усталого бывалого путешественника вперившись в погранца в будке. Это мой первый пеший переход через границу. До этого или проезжала в автобусе, или удавалось заранее застопить что-нибудь, намеревающееся переезжать на ту сторону. А вот так подпирать шлагбаум ещё не приходилось. Финт в том, что пешком через границу уже нельзя, хотя раньше было можно. И флегматичный погранец в будке не преминул мне об этом сообщить. «Знаю», - говорю. А сама стою и жду, когда практика у-вэй начнёт приносить плоды. Суетиться почему-то совсем не хочется. Краем ума понимаю, что надо идти и спрашивать всех подряд, стоящих на границе, можно ли с ними переехать, но шевелиться в лом. Вдруг слышу, как какая-то тётенька говорит водителю автобуса: «А как же теперь? Наверно, нужно вычеркнуть меня из пассажирского манифеста?» Подхожу. Вижу – тётенька на границе встретила машину своих то ли друзей, то ли родственников, и желает покинуть автобус, дабы присоединиться к ним. Намекаю ей. Она радуется, ведёт меня к водителям автобуса и говорит: «Возьмите вместо меня девушку через границу!»
Её вычёркивают из манифеста, а я туда записываюсь. В трёх экземплярах. Заполняю миграционную карту. Втайне надеюсь, что мне разрешат доехать в этом автобусе до места, куда ехала в нём добрая тётенька. Какая им разница, кого из нас везти? За билет она заплатила. В автобусе душно, но тень. Вся еда осталась у ребят, а у меня зато последняя бутылка воды. Здорово… Молотки в голове постепенно замедляют работу.
Я объясняю самым любопытным пассажирам, что есть такое фестиваль, почему мне нужно туда попасть и в чём заключается сущность автостопа. Стоим в тени автобуса и беседуем.
У шлагбаума появляются Алёна и Слава. Я сразу же им говорю, что вписалась вот в этот автобус, и они пытаются сделать то же самое. Водитель разводит руками: «Ребята, рад бы, но я уже подал пограничникам пассажирский манифест, и теперь жду проезда». Рядом стоят ещё два автобуса, не подавшие пока списки, но их злобные драйверы не соглашаются перевезти через границу двух усталых путешественников. А мой автобус уже отправляется. Впрыгиваю в него, и мы едем на казахстанскую таможню.
ПроцеДУРА такова: весь автобус выходит наружу, и со всеми вещами толпа народа прётся в здание таможни. Там стоит посреди зала непрезентабельная по сравнению со всем остальным убранством лавочка, а рядом с нею два таможенника. Пассажиры подходят по двое, ставят свой багаж на эту лавочку, а таможенники в нём ковыряются, задавая стандартные вопросы (Вы сами укладывали свой багаж? Что-нибудь запрещённое везёте? Никто не просил ничего передать? Посылок, писем не везёте?) и нестандартные вопросы (А у вас гитара шестиструнная или семи? Где покупали? Что за фестиваль? И где проходит?). Гитару, кстати, всегда просят достать из чехла. (Не гранатомёт ли?) Но в этот раз я ехала без гитары. Мама не дала взять с собой. С тем аргументом, что на фестивале хоть одна гитара да найдётся. С этим трудно спорить, но ездить с гитарой мне всё равно больше нравится. Тем более, что не все соглашаются дать гитару в руки незнакомому человеку. Ну, и потом, если на трассе стоит человек с гитарой, сразу видно, что это за человек и чего предположительно может хотеть от водителя. Но про трассу предпочитаю маме ничего не объяснять. По понятным причинам…
После досмотра чемоданс-с-сов проверенные граждане подходят к окошку паспортного контроля, а, пройдя его, выходят и грузятся обратно в автобус.
Тётенька в окошке долго с сомнением рассматривала мой паспорт и мою физию, а потом спросила: «Девушка, а вам…16 лет?» Мала, мол, ещё – через границу шастать. Две косички возрасту мне не прибавляли. «Нет, - говорю, - 26». Она посчитала ещё раз и согласилась.
Автобус проезжает нейтральную территорию. Кажется, на ней живут люди. Те, кто не может проехать много дней подряд. Кажется, они там даже в ручье купаются. Под деревом какой-то шалаш, сидят, обедают. Знаете, а это тема!.. Да! Отдельная. Заслуживающая внимательного изучения.
Стоим перед въездом на российский пост. Снова долго ждём. Вдруг в открытую дверь автобуса влетает Слава, выдёргивает меня вместе с рюкзаком. Водитель ничего не успевает понять. Мы садимся в серебристый «Форд», в котором уже сидят хозяин и Алёна. Внутри (о, боги!) кондиционированный воздух. Канонада в мозгах постепенно стихает.
Проезд через российскую таможню. Мы подъезжаем к зданию, выбегаем из машины и идём в здание. Все выстраиваются перед воротцами, в которые надо проходить по одному, представать пред светлые очи проверяющего, подавать ему паспорта и миграционные карты. Предъявляем. Только у дяденьки в его талоне написано, что в машине едут трое. Когда пограничник узнаёт, что я четвёртая, он тщетно пытается узнать, как у нас с головой и как с математикой. Мы не признаёмся, а вместо того рассказываем ему про фестиваль. Пограничник, махнув рукой, исправляет талон, и мы проходим. Потом нас ждут металлоискательные воротца. Они почему-то не звенят. Мы садимся в машину и проезжаем. Не знаю, проверяли ли российские таможенники наш багаж. Наверно, нет. Потому что они обычно делают это в присутствии владельца.
Со скоростью 120 километров в час мы летим в Челябинск. Непередаваемо приятно лететь в холоде вместо того, чтобы плестись по жаре. Мы не верим своему счастью…
Но, кажется, дяденька – опасный автомобильный психопат, потому что он считает своим святым долгом обгонять всё, что движется по трассе, и притом непременно по встречной полосе и на всём скаку. Мы вжимаемся в сиденья. Как мы тогда молились! (Анекдот вспоминается. Про священника и водителя автобуса).
Летим, из колонок Тальков поёт на предельной громкости. Дяденька анекдоты про свой «Форд» рассказывает. Жуть! В смысле, благодать. Потому что до Челябинска мы долетели минут за 70-80. Вышли, и Слава сказал: «ЗдОрово. Но на дальние расстояния я бы с ним не поехал».
Дяденька высадил нас в каком-то неведомом челябинском месте. Во всяком случае, мы так и не смогли идентифицировать по карте своё местонахождение. Каким-то общественным транспортом добираемся до трассы на Миасс, хотя Джордаш проявляет стремление поехать на вокзал и подождать «собаку», а потом доехать на ней не до самого Миасса, а до станции «Остановка 2008-й километр», а потом пешком обходить наобум вокруг озера.
И всё бы ничего, но мы уже так хромаем, что даже любимое занятие – пешеходство - уже не радует. А всё гонки по Мордорской дороге. В их результате у меня на пятках появились уникальные фантастические мозоли. Таких размеров, что идти можно было только на цыпочках. А в ботинках это делать затруднительно. И с большим рюкзаком. Поэтому мы стремимся стопом доехать до Миасса и уже там от вокзала поймать какой-нибудь общественный транспорт на турбазу. «Ну ладно, фиг с вами, делайте по-своему, - покоряется Джордаш, - а то будете опять говорить, что я во всём виноват».
И мы доезжаем до трассы (по дороге выяснив, что Алёнину пенку забыли в багажнике опасного дяденьки), а потом выходим на неё. Время от времени идёт дождь, но потом перестаёт.
На трассе стоят люди с рюкзаками. На душе становится легче. Надежда добраться сегодня до Ильменки воспламеняется с новой силой.
И мы машем руками, но ничего не происходит. Славу это раздражает, и поэтому мы снова пытаемся идти пешком… ом… ОМММММ! (Видимо, ничто другое уже не помогает).
(«Никогда Бильбо не забыть этого полёта. Он крепко вцепился в щиколотки Дори и стонал: «Руки, мои руки!», а Дори кричал: «Ноги, мои бедные ноги!»
Дж. Р. Р. Толкиен «Хоббит, или Туда и Обратно»).
Потом некий грузовик соглашается подобрать кого-то одного, и я на нём уезжаю. Договариваемся встретиться на Ильменке. Ну-ну…
От поворота с трассы на Старый Миасс, где стоит скульптурная композиция в виде лося, иду, как подбитый страус. Не выдерживая этого зрелища, рядом притормаживает какой-то татарский дедушка и говорит: садись, мол, до старого города подвезу, вижу, что устала. Подвозит. В магазине покупаю какое-никакое съестное (булка хлеба, сухая лапша и банка шпротного паштету) и С-С-СОКРОВИЩЕ (просто ПРЕЛЕС-С-СТЬ) – 2 литра воды. Воды-ы-ы!
На маршрутке еду до вокзала, а с него на другой маршрутке – до Ильменки.
Дорога на турбазу дли-и-инная. Вся она уставлена легковыми машинами в три ряда, и оставлен узенький проход для пешеходс-с-сов. Кругом – немерянные ТОЛПЫ народу с рюкзаками, палатками и другой снарягой. Куда идти и что делать, я понятия не имею, поэтому иду, куда все идут. Дорога приводит к воротам турбазы. На воротах надпись:
«Проход – 10 руб.,
Проезд – 50 руб.»
Прохожу. Долго стою и глазею изнутри на ворота, точнее, на входящих людей. Думаю, ждать ли здесь Алёну и Джордаша. Потом, в конце концов, понимаю, что так и ночь наступит, и тогда уже будет непонятно, где втыкать палатку, и что надо идти и смотреть, что где находится, пока не поздно. Не поздно. Часов 8 с копейками. Ещё светло совсем.
Прохожу сквозь турбазу, сквозь толпы людей, потом по мокрым местам, выложенным брёвнами, в толпе продвигаюсь и попадаю к месту действия – Центральной Площади (она же Главная Поляна). Нахожу там ещё больше народу. МНОГИЕ ТЫСЯЧИ!!! Сроду столько не видела. Понимаю, что никого в такой массе не найдёшь. Особенно если усердно искать. Решаю расслабиться и никого специально не искать (тогда, может, сами найдутся) и заниматься своими делами, как то: уяснить для себя географию места и перечень происходящих событий.
Иду и рассматриваю всё. Особенно КАРТИНКИ ЛЕТУНОВ на «Ильменском Арбате». Долго «ползаю» носом по стенду с этими картинками, радуюсь, восхищаюсь, просто глаза разбегаются. Что ни репродукция, то шедевр. Да, их, кстати, вот где можно увидеть: http://starodubchev.narod.ru Покупаю одну, чтоб подарить некоему человеку. Разговариваю с художником Колей Стародубчевым. Жалуюсь, что никого не могу найти. Добрый человек Коля говорит: «Ставь палатку прямо здесь!» Втыкаю палатку рядом с их лагерем. Сижу, привалившись спиной к сосне. Двигаться сил нет. Только смотреть в пространство и лунатически играть на флейте. Как Снусмумрик на губной гармонике. Стемнело. Всё везде происходит, а я сижу. Надо идти разглядывать и прислушиваться.
Вдруг в неверном свете фонарей на доске вижу «телегу» за подписью «Мерлин»… Обращена она к Насте. В «телеге» объясняется, где в этом лесу найти лагерь Авалона. Внизу герб Авалона – кельтская арфа на щите, и рунами – название. У нас гласные немного по-другому писали, но эти руны я всё-таки разобрала. Господи, хоть одно знакомое лицо!!! Или два. Мята и Мерлин. Может, ещё Ворон. Бегу разыскивать в темноте указанное место. Нахожу народ, желающий лордам и леди весёлой ночи. В том смысле, что на ограждении их небольшого лагеря висит полотнище с надписью «Весёлой ночи, лорды и леди!», а сами они явно в ролевом прикиде и с мечами. (Кто бы это такие были, а?) Но Мерлина среди них не оказывается.
Крадусь во тьме дальше, и слышу вдруг песню: «…из-за гор напев волынки льётся…», и что-то ещё про родную Шотландию. Подбираюсь к костру. Стою, обнявшись с сосной, смотрю на круг света. В кругу сидят люди, играют в две гитары и поют так, будто прямо сейчас встанут и пойдут защищать родную Шотландию до последней капли крови. «Всё, - думаю, - здесь и буду стоять до утра».
Песня заканчивается, и кто-то наливает что-то в пластиковый стаканчик. Стаканчик движется по кругу и попадает мне в руки.
«Садись», - говорят.
«Откуда вы, люди добрые?»
«Из Челябинска. Авалон».
«Мята с вами?»
«А ты знаешь Мяту??? Она, надеемся, завтра приедет».
И я сижу с ними до утра, не веря своему счастью, и все поют.
Приходят (притягиваются?) разные люди. Например, дяденька, который поёт хорошие песни, имеет склонность к кельтам и говорит со всеми по-русски, а со мной почему-то по-английски.
Мы сидим и поём, и я вдруг вижу, как из тьмы выдвигается свирепая физиономия Мумрика, смотрит в мою физиономию, не узнаёт её, потом старательно вглядывается в мою соседку слева.
«Лео, ты, что ли?» - спрашивает Мумрик. – «Вызываю тебя на дуэль. Завтра же». И растворяется в темноте.
«Завтра? Ну ладно, пусть супруг мой за меня бьётся. У него завтра уже есть одна дуэль», - устало говорит Лео. И все соглашаются, что нетрезвый Мумрик – не фунт изюма.
И снова поют.
Перед рассветом я иду на Арбатскую Тропу (художники в своём шатёрчике спят сном праведников), собираю пожитки и переезжаю в Авалон. Мы ставим палатку и плюхаемся в неё втроём – Элф, Люда и я.
Поутру, после небольшого дождика, выглянув из палатки, Мерлин говорит: «О, ни фига, грибной дождь прошёл, что ли? Три новых палатки у нас выросло!» И все убеждаются в его правоте, потому что утром к лагерю присоединяется Санта с ещё кем-то.
Когда утром идём умываться, мне встречаются кустанайцы, приехавшие отдельно – SS, Ботик и Анька Ёжик. Ещё встречается Лёха Подольский (он теперь в Челябинске живёт). В тот же день нахожу потерянных Алёну и Славу. А днём появляется долгожданная Настя-Мята. Вечером материализуются Пашка и Алёнина сестра Настёна (бывшие кустанайцы из Челябинска). Стоит только перестать искать, как все находятся. О, великий у-вэй…
Завтракаем. Возле костра на моём дождевом плаще дрыхнет завёрнутый в одеяло и упакованный в длииинную клеёночку (кто помнит походы со мной?) немногословный сэр Данила. Даже от общего гвалта он не просыпается. Я пилю миасский хлебушек, намазываю его однородной массой, созданной из маленьких жабродышащих (шпротным паштетом, а вы что подумали?) и раздаю окружающим. Окружающие жуют, а иные раскладывают бутеры на Даниловом пузе.
Самое странное - возвращаться после таких событий домой. Всё вокруг кажется неправдоподобным. Сидя на неправдоподобной работе в неправдоподобном здании на неправдоподобной улице в совсем неправдоподобном городе, я пишу письма, и они кажутся мне лазейкой из действительности в реальность.
В то же время, когда сидишь на поляне и смотришь на сосны, появляется мысль: ох, и славная же мне жизнь снится! И когда стоишь на обочине и машешь рукой. Я бы не взялась определять, что есть сон, а что нет.
Потом начинается беготня по Ильменке, общее рассмотрительство и обслушивание, а попросту – открываешь пошире глаза и уши и всё впитываешь…
Ну, а ближе к вечеру в Авалонском лагере начинают немного петь и немножечко свистеть. И неспешно беседовать. И приходят разные знакомые авалонцам люди. Сэр Мерлин носится по всей Ильменке со сверхзвуковой скоростью, держа за руку Мяту, и они здороваются со всеми. До людей долетают с некоторым запозданием обрывки их приветствий. Иногда Мяте и Мерлину всё-таки удаётся задержаться в родном лагере, но ненадолго. В один из таких моментов Мята, сидя на бревне, видит проходящие мимо знакомые силуэты и «воскликает»: «О, Рэндом! Как здорово! Здравствуй!», и окликнутый ею человек подходит к костру. И за неспешными беседами остаётся посидеть возле него. Неспешные беседы ведёт он с Элфом и Великим Бобом, и вертятся беседы, в основном, почему-то вокруг психологии. Но сей предмет, кажется, только Бобу доставляет наслаждение. Поэтому скоро разговор вытекает из рамок психологии и течёт себе дальше, выбирая направление сам. Рэндом ходит по лесу с трубкой, и знающие люди радуются, завидев рядом со своим лагерем его вышитую крестиком бабочку.
Я извлекаю из недр рюкзака свою флейту и начинаю что-то свистеть. Рэндом, видимо, подумав, что я умею играть, просит показать что-нибудь новое. Ну, а я больше ничего, кроме нового, и не знаю. Вернее, ту фигню, которую я играю, кроме меня и не знает никто. Вот тебе и новое. Рэндом собирается сходить в свой лагерь за флейтой, чтобы тоже попытаться эту фигню сыграть.
Мы весь день ходим по разным концертным площадкам, стараясь поймать как можно больше интересного. Ибо площадок три, и на каждой из них идёт, не прерываясь, своя программа. Вечерний концерт на Главной исполняется Олегом Митяевым, на Лесной – группой «Камчадалы». Весь народ идёт на Лесную, за исключением, кажется, Королевы, Ксю и барышни Элфа. Эти дамы – за Митяева. Сам же Элф кривить душой не желает и отправляется слушать «Камчадалов». Я, поразмыслив, делаю выбор между известным мне Митяевым и неизвестными мне «Камчадалами» в пользу последних. Концерт – (!!!)
После него, спускаясь по тропе от Лесной, вижу нечто, пролетающее мимо с бешеной скоростью. «Слышала «Камчадалов»?» - спрашивает нечто. «Угу. А вы?» - спрашиваю в ответ. Ибо понимаю, что это Мерлин и Мята. Нечто издаёт утвердительный звук и снова куда-то улетает.
А я возвращаюсь в лагерь, и там вместе с народом - Рэндом с флейтой и нотной тетрадью. И я пытаюсь сыграть одну случайно сыгранную и потом запомненную ерунду, а он пытается записать её нотами и тоже сыграть.
Вдруг рядом, в лагере у соседей (а это значит – за ближайшей сосной, потому что палатки густо натыканы по всему лесу, и один лагерь отделяется от другого только верёвками, натянутыми между стволами) раздаётся: «Ребята, где здесь кустанайцы стоят?» Смотрю, а это Мышкин брат Пашка, который приехал вместе с Алёниной сестрой Настёной из Челябинска! Вот тебе раз! Стоит только перестать искать, как находятся даже те, кого не чаешь увидеть! Иду показывать ему, где лагерь кустанайцев, а где скрывается палатка Алёны и Джордаша.
Когда возвращаюсь, оказывается, что соседи уже вернули в авалонский лагерь гитару Элфа. (Великодушный Элф, спасибо ему! Он давал мне поиграть на своей гитаре! Другие игравшие на его гитаре тоже, наверно, ему благодарны). Ну так вот, попала она мне в руки, и вспомнила я наши песни на стихи Толкиена и наши песни про ирландцев, кои записывали мы с добрым сэром Санди О’Рюкзаксом у доброго сэра Листья Травы Фролова на рудненском радио. Всякое там «Сделано в Средиземье» и «Два билета в Дублин». А как вспомнила, так, вижу, у доброго сэра Рэндома выражение лица изменилось. Поскольку он, великое множество ролевых песен знающий, доселе такого «фольклора» не слышал. «Пой», - говорит, - «дальше. Ещё что-нибудь». Ну, а меня хлебом не корми – дай только попеть-поиграть да народ подоводить до ручки своими воплями.
Чем темнее становится, тем больше народу возвращается к костру, и приходят их друзья и знакомые, и незнакомые тоже приходят. Я пытаюсь сделать так, чтобы добрый сэр Рэндом спел что-нибудь из своей необъятной песенной сокровищницы, но добрый сэр «отмазывается» тем, что, мол, играет он не ахти как, а голос испортил посредством зимней лёгкой атлетики. В конце концов получается, что пол-ночи я пою под гитару, а ещё пол-ночи он поёт без гитары, и от его голоса под лавки никто не прячется и уши не затыкает, такчтохватиткокетничатьпойдавайстолькозамечательныхпесензнатьимолчатьавдругкому-нибудьжизненнонеобходимоихуслышатьвдругэтокому-нибудьпоможетивообще!!! Ну, вы понимаете…
Третью половину ночи поют и играют добрый сэр Мерлин, Элф и пришедший на огонёк юноша по имени Антон Медведев. Про родную Шотландию, родные зелёные роханские поля, и разные другие родные места, и про то, что всё отдадут они за грог, весёлый добрый грог, и так далее, и далее, и далее… Песню про волынок вой исполняют они при помощи гитары (Мерлин) и флейты (Антон), и Мерлин вдохновляется на то, чтобы пойти на какую-нибудь сцену на «Свободный Микрофон» и спеть сие героическое произведение. Когда они с Антоном убегают, прихватив Антонову флейту и Мерлинову гитару, мы остаёмся с гитарой Элфа, и с костром, и с разговорами, и с другими песнопениями, не веря своему счастью, что, вот, сидим мы в этом мощном сосновом лесу за фиг знает сколько километров от дома, и костёр тут, и люди такие, что глядишь – не наглядишься, и вообще, ну не бывает так хорошо!!! Не глюк ли? Рэндом подыгрывает всем на варгане. А потом приходят Мерлин, Антон, Мята, кто-то ещё, темно было, не помню, и мы кипятим чай на треноге и всем раздаём, и опять поём и беседуем. А ближе к утру появляются ещё люди взамен тех, что ушли спать. Начинается весёлый усталый предрассветный бред, когда все уже гонят, и с ног падают от усталости, но ловят драгоценные минуты общения и героически не идут спать. Ощущение радостного сумасшедшего дома. Юля начинает петь блюзы про Колобка и зайчика, вышедшего погулять, все вставляют в них свои строчки (Братец Кролик сидел, скучал…), в общем, полный бред a la «Моя Лошадььь»…
Ускользают последние минуты, и ровно в пять утра Рэндом начинает прощаться. Начина-а-ает. Но закончить прощаться никто не может. А приходится. Ну вот, как всегда. Обещаю, что завтра же пришлю с работы электронную эпистолию. Ловлю себя на мысли, что у меня впереди один световой день и 450 километров трассы, из которых километров 70 трассой не являются. Добраться бы вообще до этой самой работы… Но надеюсь на лучшее. Рэндом растворяется в холодных предрассветных сумерках. Эх!..
На рассвете оказывается, что в нашем лагере между сосен висит большое красное полотнище с надписью: «Театр бессмысленнен, но неизбежен» за подписью какого-то не то польского, не то чешского автора, а ещё оказывается, что сэр Данила дрыхнет возле костра на моём спальнике, а в палатке в своём спальнике спит Элф, а Люда вместе с одеялом ушла купаться. Нечем, то есть, укрыться. Укрываюсь тем, что американцы называют "аварийным одеялом" - это такой кусок фольги размером с одеяло, если в него завернуться, он должен сохранять тепло. Но через час праведного сна просыпаюсь и понимаю, что ни фига он не сохраняет, потому что внутри тепла уже не осталось. Поэтому всё оставшееся утро кормлю огонь шишками, пытаюсь засунуть в него руки и беседую с Великим Бобом о том, кто как толкиенулся и что происходит на свете. Потом возвращается Люда с одеялом и с кем-то вроде Санты, и они влезают в мою палатку и ложатся спать. Зовут и меня с собой, но в палатке уже спит Элф, а помещаются всего трое, поэтому я отказываюсь. Часов в девять я выдёргиваю из палатки колья и стойки и предупреждаю их, что сейчас буду сворачивать её. Выдёргиваю спальник из-под сэра Данилы. Складываю пожитки, пишу Мяте и Мерлину прощальное письмо рунами, которое засовывают в их палатку, раскланиваюсь с сэром Данилой и отчаливаю. В лагере начинают кипятить воду на завтрак…
…Мне несказанно повезло на трассе. Нигде не пришлось долго висеть. Я не стала заезжать в Челябинск. На трассе есть развилка, где повороты на Екатеринбург и на Троицк. Очень пригодилось, что она есть.
На выезде из Миасса мне встретилась куча людей из Уфы. Мы вышли из автобуса на одном перекрёстке и пошли стопить в противоположные стороны. Одна девушка по имени Наташа (она в Уфу возвращалась), почему-то в автобусе мне постоянно улыбалась. Очень редко так бывает, поэтому не знаешь, что делать. Потом просто тоже улыбаешься, и приходит мысль, что, наверно, и говорить ничего не надо.
На выезде вдруг появились Алёна и Слава, с которыми мы вместе приехали на Ильменку. Но добираться опять втроём мы не стали.
Когда едешь на фестиваль и ОСОБЕННО с фестиваля, водители почти совсем не воспитывают и не читают мораль на предмет того, что нельзя вот так ездить, да ещё одной. Разговор в основном о фестивале, о бардах и жизни в лесу.
Под Еманжелинском начался дождь, и растянулся до самого Троицка. Я ехала "по кусочкам", и мокрее всего было стоять возле Южноуральска. А после Троицка началось какое-то вовсе удивительное везение. Наверно, так не бывает. Мне удалось на автовокзале сесть не во что-нибудь, а в автобус "Екатеринбург-Кустанай", тот, что принадлежит фирме TTS, с двумя телевизорами на борту и с водителем чуть ли не в кителе и фуражке. И проехать на нём аж до самого дома. Безплатно (!!!)
Обычно это считается невозможным.
Я когда еду с рюкзаком в Челябинск, стараюсь не попасть на этот рейс, а попасть на какой-нибудь "Рудный-Челябинск", в котором не заостряют внимание на том, есть ли у человека багажный билет помимо обыкновенного. А уезжая из Челябинска на последние деньги (естественно, без багажного) я уже дважды столкнулась с тем, что меня просто в автобус не пустили. Поэтому этот раз я рассматриваю как чудо.
Иду от трассы в Троицк. Мокро и холодно. В последней машине я поняла, что сейчас засну, и что надо пойти в Троицке на автовокзал, заплатить остаток денег и переехать на автобусе через границу, чтобы не ходить по пограничному посту в поисках того, кто согласится меня провезти. (Время было дорого, а через границу пешком уже не пускают). Тем более, что в автобусе можно будет поспать хоть немного. Иду на цыпочках (это благодаря такой полезной вещи, как мозоли на пятках). Иду в сырой куртке с сырым рюкзаком по сырой обочине. Ветер холодный, и трясёт то ли от холода, то ли от недосыпания (наверно, и то, и другое).
... А в Троицке на автовокзале стоит этот самый TTS. Я, пооколачивавшись с ним рядом, ловлю водителя и спрашиваю, докуда можно доехать за стольник. "До Карабалыка только", - отвечает. А я помню, что за девяносто проезжала от Челябинска до Карабалыка прошлым летом. Ну, думаю, ни фига. Сейчас в кассе спрошу. Объявляют отправление автобуса. В кассе говорят, что этот автобус - последний. Выскакиваю из вокзала и ловлю его уже на отлёте. "Ну, ты едешь или нет?" - говорят мне из автобуса. Кидают в багаж мой рюкзак. "Ну, заходи уже, не стой". Один из двух водителей бежит на вокзал - наверное, забыл что-то. Другой смотрит на него. Я нахожу место в самом конце. Немедленно засыпаю со стольником в руке. На границе просыпаюсь, в полубессознательном состоянии прохожу через 2 таможни и снова засыпаю. Расчёт прост: и выспаться можно, и мимо Карабалыка проехать, не выйдя в нём. (Карабалык - это первый казахстанский посёлок после границы). И, если можно, мимо Пешковки. И мимо Фёдоровки тоже. Потому что, оказывается, на этом участке трасса временно отсутствует (её, типа, ремонтируют) и похожа на дорогу в Мордор. И это на ней я натёрла ноги на пути Туда. Пешком по ней идти, да ещё на цыпочках - лучше сразу пристрелите. Оказывается, водители начисто забывают про мой стольник и про Карабалык, и я просыпаюсь только на подъезде к Кустанаю. Долгая дорога в автобусе благодаря долгому сну начисто отсутствует в памяти. Как монтаж в кино. Вот пограничные посты - и вот уже дом.
Дома рассказываю сказки, что мы ездили туда и обратно на машине со знакомыми туристами. Рассказываю ещё и чистую правду: что Ильменка - это ЗДОРОВО!!!
Часы показывают 20 минут 12-го.
***
… Ильменка – это святое…
Несмотря на все взаимообразные понты, спасибо Джордашу за идею поехать туда.
Накануне вечером я, собравшись минут за 20, неожиданно для себя пришла к ним ночевать, потому что выходить они намеревались в 6 утра.
Фигли там. В пол-седьмого мы проснулись, несмотря на будильник.
Вышли на трассу. Я, конечно, забыла у Алёны свою бейсболку, поскольку своей её пока ещё не привыкла считать (новая совсем). Слава сказал, что возвращаться – плохая примета. Что лучше идти под солнцем «без головы». Не согласна. Если уж ты так суеверен, посмотрись в зеркало и скажи «чур, меня», а солнечный удар трудно считать хорошим следствием веры в приметы. Но возвращаться всё равно не стали. Очень уж нервировала Джордаша наша нерасторопность.
Выходим на трассу. С трудом убеждаем Джордаша, что надо повернуть, а не идти прямо по дороге с фонарями и клумбами. «Что-то не похожа эта дорога с поворотом на федеральную трассу», - говорит Джордаш. «А ну и что же, что не похожа, зато это она и есть, и зато она привозит в Челябинск», - говорим мы.
«В общем, так. Траву на таможне прятать надёжно. В карман к таможеннику», - говорит Джордаш, и мы смеёмся. А я вспоминаю, что у меня в кармане рюкзака во время соревнований в Лисаковске рассыпался чабрец. Другой травы не имею. А всё равно подозрительно.
Стоим, стопим. Вороны орут. «Придурки мы», говорю, - «с точки зрения ворон». «Точно, придурки», - говорит Алёнушка. – «Садись себе на любое дерево… и живи!!!»
Но мы едем. Нас довозят до Фёдоровки. По дороге рассказываем дяденьке, что фестиваль – это здорово.
Дяденька высаживает нас у поворота на Фёдоровку. На перекрёстке отчего-то стоит милиция. Трасса на Челябинск имеет очень странный вид… Дорога в Мордор. Представьте себе трассу, с которой содрали весь асфальт. Неожиданно!!! На ней щебёнка, по которой трудно передвигаться пешком, и огромные количества пыли. Когда что-нибудь проезжает, видимость моментально снижается до нулевой, а потом переходит в полную невидимость. Вся эта пыль висит в воздухе. А потом оседает. Оседает. Оседа-а-ает. Осела. Можно отряхиваться.
Рядом с дорогой торчит кривая табличка с надписью «Челябинск». Стрелка указывает вверх. Спаси-и-ибо. Замечательная перспектива, но нам ещё рано на небеса. Мы Ильменку увидеть хотим.
Трассу пересекает асфальтированная дорога на Банновку. Слава решает идти по ней.
Мы стоим на перекрёстке и жуём пирожки. Подходит сэр полицейский. Спрашивает, куда это мы. На всякий случай врём, что на Пешковскую Балку. «А что, вам в Кустанае ходить некуда?» - спрашивает сэр полицейский. «Да есть, конечно, но Балка роднее!» - говорит Алёнушка. Полицмейстер говорит, что сейчас здесь проедет аким области (то же самое, что губернатор), и чтоб мы тут не болтались. Ещё говорит, что трасса на Челябинск – это вот эта самая дорога в Мордор и есть, и чтоб мы шли по ней.
«Ну что ж, Фродо, в Мордор – так в Мордор», - говорим мы.
Идём.
Тишина.
Пустыня.
Иногда, впрочем, нас подвозят разные люди. Мы рассказываем им, что фестиваль – это хорошо.
Видимость никакая.
Довозят до Пешковки. Объездная дорога в полях постепенно растворяется. Где-то дальше выныривают разные тропинки. Чтобы идти по трассе, нужно её, как минимум, видеть. А тут, пардон, обозначений никаких нема. Фиг его знает, по какой тропинке шагать. И мы бы стояли себе спокойно там, где дорога ещё является дорогой, но Славе позарез нужно было идти вперёд.
И мы пошли…
Идём наугад, по тропинкам, обходя какие-то селения. Через где-то полчаса пути начинаем задумываться… Алёна утешает нас, что тут рядом Балка, каких-нибудь километров десять! В самом крайнем случае поживём три дня на Балке (к слову сказать, Балка – весьма загадочное место. Говорят, если она кого невзлюбит, тому на ней не житьё. То камнями в него кидается, то еще что-нибудь устроит. Длинный однажды взял на ней камешек себе на память, и с этим камешком не смог уехать – место не отпустило. Сначала, когда он его нашёл, ходил прогуляться на 15 минут, а явился через полдня. Его спрашивают: «Где тебя полдня носило?!», а он: «Какие ещё полдня??? Я только туда-обратно прошёлся…» Потом начались всякие подставы с отъездом – не получается, и всё тут. Только Длинный решится отпустить камень на волю – всё налаживается, а как снова подберёт его – опять фигня наступает. В конце концов, выбросил Длинный этот камешек, и тогда его как ветром в город понесло – сразу и поезд подали к станции, и все дела… И на работу даже не опоздал. А Санди мне говорил, что просто от балды на Балку ни за что не поедет, а только если осознает, что это очень надо).
А мы идём. Вдруг тропинка взбирается на некое подобие трассы и спускается по другую её сторону. Подобие очень похоже на трассу – широкое, и асфальт весь содран, и щебёнка лежит, и пыль. Вышли мы на это подобие и зашагали по нему вдаль. И шли довольно долго, и где-то через час поняли, что дело табак. Видим – трасса вроде широкая, а нет на ней ни души. И населённых пунктов никаких нет. Прямо чисто поле какое-то. И вообще ничего нет, только дорога без начала и конца. Идём мы так, солнышко сияет, тишина-а-а! Непонятно только, куда идём, а так всё ничего. Правда, на Ильменку всё же попасть хочется, это да…
Джордаш говорит, что идти надо вперёд и только вперёд, и чем быстрее, тем лучше. Хм, а у меня другое было представление об автостопе! Неужели я столько лет ошибалась?
Где-то через час продвижения по этой дороге Джордаш изрекает:
- Ну ладно, накосячил, да! Но зачем ТАК на меня смотреть!!!
Все молча идут дальше.
А потом Бог посылает нам навстречу своего наблюдателя – дедушку на красной автомобильке. «Дедушка, а где тут трасса на Челябинск?» Дедушку разбирает гомерический хохот. «Трасса на Челябинск? Она во-о-он аж где!» И показывает в ту сторону, откуда мы пришли. Слёзно умоляем его довезти нас до трассы, и передвижение автостопом возобновляется. Дедушка довозит нас до того места, где тропинка пересекается с дорогой, и провозит ещё немного по тропинке – а там уже настоящая трасса, свежеуложенный асфальт, асфальтоукладочные механизмы жужжат, человеки ходят. Красота!
Идём мы, хромая, по новенькому асфальту, и радуемся: он РОВНЫЙ, и мы точно знаем, что идём по нему в Челябинск, а не в какую-нибудь пердь. Вот счастье-то!!!
Потом начинаются объездные дороги, на которых отродясь ничего, кроме пыли, не было. По ним (отрадно осознавать!) всё-таки ходит транспорт. Вся трава на обочинах на целых полкило(метра) в обе стороны покрыта толстым слоем серой пыли. Ставишь рюкзак на траву – он сразу чернеет. Так же и с ботинками, и с джинсами, и с руками, и вообще со всем. Сидим, пирожки лопаем, морсом запиваем. Пылью заедаем. Пыль противно скрипит на зубах. Иногда проезжает какое-нибудь облако пыли, в середине которого скрывается транспортное средство. Алёна идёт на другую сторону дороги и пытается стопить, но водителям её почти не видно. Не-видимость!
Иногда нас подвозят, и объездные дороги перемежаются с фрагментами трассы.
После Карабалыка начинается асфальт, потом снова кончается.
Потом меня подбирают одну до пограничного поста, а Алёна и Слава остаются ждать следующего «трамвая».
Высаживают меня перед шлагбаумом.
Я стою, с рюкзаком на спине, опираясь на этот шлаг-баум-баум-баум, взором усталого бывалого путешественника вперившись в погранца в будке. Это мой первый пеший переход через границу. До этого или проезжала в автобусе, или удавалось заранее застопить что-нибудь, намеревающееся переезжать на ту сторону. А вот так подпирать шлагбаум ещё не приходилось. Финт в том, что пешком через границу уже нельзя, хотя раньше было можно. И флегматичный погранец в будке не преминул мне об этом сообщить. «Знаю», - говорю. А сама стою и жду, когда практика у-вэй начнёт приносить плоды. Суетиться почему-то совсем не хочется. Краем ума понимаю, что надо идти и спрашивать всех подряд, стоящих на границе, можно ли с ними переехать, но шевелиться в лом. Вдруг слышу, как какая-то тётенька говорит водителю автобуса: «А как же теперь? Наверно, нужно вычеркнуть меня из пассажирского манифеста?» Подхожу. Вижу – тётенька на границе встретила машину своих то ли друзей, то ли родственников, и желает покинуть автобус, дабы присоединиться к ним. Намекаю ей. Она радуется, ведёт меня к водителям автобуса и говорит: «Возьмите вместо меня девушку через границу!»
Её вычёркивают из манифеста, а я туда записываюсь. В трёх экземплярах. Заполняю миграционную карту. Втайне надеюсь, что мне разрешат доехать в этом автобусе до места, куда ехала в нём добрая тётенька. Какая им разница, кого из нас везти? За билет она заплатила. В автобусе душно, но тень. Вся еда осталась у ребят, а у меня зато последняя бутылка воды. Здорово… Молотки в голове постепенно замедляют работу.
Я объясняю самым любопытным пассажирам, что есть такое фестиваль, почему мне нужно туда попасть и в чём заключается сущность автостопа. Стоим в тени автобуса и беседуем.
У шлагбаума появляются Алёна и Слава. Я сразу же им говорю, что вписалась вот в этот автобус, и они пытаются сделать то же самое. Водитель разводит руками: «Ребята, рад бы, но я уже подал пограничникам пассажирский манифест, и теперь жду проезда». Рядом стоят ещё два автобуса, не подавшие пока списки, но их злобные драйверы не соглашаются перевезти через границу двух усталых путешественников. А мой автобус уже отправляется. Впрыгиваю в него, и мы едем на казахстанскую таможню.
ПроцеДУРА такова: весь автобус выходит наружу, и со всеми вещами толпа народа прётся в здание таможни. Там стоит посреди зала непрезентабельная по сравнению со всем остальным убранством лавочка, а рядом с нею два таможенника. Пассажиры подходят по двое, ставят свой багаж на эту лавочку, а таможенники в нём ковыряются, задавая стандартные вопросы (Вы сами укладывали свой багаж? Что-нибудь запрещённое везёте? Никто не просил ничего передать? Посылок, писем не везёте?) и нестандартные вопросы (А у вас гитара шестиструнная или семи? Где покупали? Что за фестиваль? И где проходит?). Гитару, кстати, всегда просят достать из чехла. (Не гранатомёт ли?) Но в этот раз я ехала без гитары. Мама не дала взять с собой. С тем аргументом, что на фестивале хоть одна гитара да найдётся. С этим трудно спорить, но ездить с гитарой мне всё равно больше нравится. Тем более, что не все соглашаются дать гитару в руки незнакомому человеку. Ну, и потом, если на трассе стоит человек с гитарой, сразу видно, что это за человек и чего предположительно может хотеть от водителя. Но про трассу предпочитаю маме ничего не объяснять. По понятным причинам…
После досмотра чемоданс-с-сов проверенные граждане подходят к окошку паспортного контроля, а, пройдя его, выходят и грузятся обратно в автобус.
Тётенька в окошке долго с сомнением рассматривала мой паспорт и мою физию, а потом спросила: «Девушка, а вам…16 лет?» Мала, мол, ещё – через границу шастать. Две косички возрасту мне не прибавляли. «Нет, - говорю, - 26». Она посчитала ещё раз и согласилась.
Автобус проезжает нейтральную территорию. Кажется, на ней живут люди. Те, кто не может проехать много дней подряд. Кажется, они там даже в ручье купаются. Под деревом какой-то шалаш, сидят, обедают. Знаете, а это тема!.. Да! Отдельная. Заслуживающая внимательного изучения.
Стоим перед въездом на российский пост. Снова долго ждём. Вдруг в открытую дверь автобуса влетает Слава, выдёргивает меня вместе с рюкзаком. Водитель ничего не успевает понять. Мы садимся в серебристый «Форд», в котором уже сидят хозяин и Алёна. Внутри (о, боги!) кондиционированный воздух. Канонада в мозгах постепенно стихает.
Проезд через российскую таможню. Мы подъезжаем к зданию, выбегаем из машины и идём в здание. Все выстраиваются перед воротцами, в которые надо проходить по одному, представать пред светлые очи проверяющего, подавать ему паспорта и миграционные карты. Предъявляем. Только у дяденьки в его талоне написано, что в машине едут трое. Когда пограничник узнаёт, что я четвёртая, он тщетно пытается узнать, как у нас с головой и как с математикой. Мы не признаёмся, а вместо того рассказываем ему про фестиваль. Пограничник, махнув рукой, исправляет талон, и мы проходим. Потом нас ждут металлоискательные воротца. Они почему-то не звенят. Мы садимся в машину и проезжаем. Не знаю, проверяли ли российские таможенники наш багаж. Наверно, нет. Потому что они обычно делают это в присутствии владельца.
Со скоростью 120 километров в час мы летим в Челябинск. Непередаваемо приятно лететь в холоде вместо того, чтобы плестись по жаре. Мы не верим своему счастью…
Но, кажется, дяденька – опасный автомобильный психопат, потому что он считает своим святым долгом обгонять всё, что движется по трассе, и притом непременно по встречной полосе и на всём скаку. Мы вжимаемся в сиденья. Как мы тогда молились! (Анекдот вспоминается. Про священника и водителя автобуса).
Летим, из колонок Тальков поёт на предельной громкости. Дяденька анекдоты про свой «Форд» рассказывает. Жуть! В смысле, благодать. Потому что до Челябинска мы долетели минут за 70-80. Вышли, и Слава сказал: «ЗдОрово. Но на дальние расстояния я бы с ним не поехал».
Дяденька высадил нас в каком-то неведомом челябинском месте. Во всяком случае, мы так и не смогли идентифицировать по карте своё местонахождение. Каким-то общественным транспортом добираемся до трассы на Миасс, хотя Джордаш проявляет стремление поехать на вокзал и подождать «собаку», а потом доехать на ней не до самого Миасса, а до станции «Остановка 2008-й километр», а потом пешком обходить наобум вокруг озера.
И всё бы ничего, но мы уже так хромаем, что даже любимое занятие – пешеходство - уже не радует. А всё гонки по Мордорской дороге. В их результате у меня на пятках появились уникальные фантастические мозоли. Таких размеров, что идти можно было только на цыпочках. А в ботинках это делать затруднительно. И с большим рюкзаком. Поэтому мы стремимся стопом доехать до Миасса и уже там от вокзала поймать какой-нибудь общественный транспорт на турбазу. «Ну ладно, фиг с вами, делайте по-своему, - покоряется Джордаш, - а то будете опять говорить, что я во всём виноват».
И мы доезжаем до трассы (по дороге выяснив, что Алёнину пенку забыли в багажнике опасного дяденьки), а потом выходим на неё. Время от времени идёт дождь, но потом перестаёт.
На трассе стоят люди с рюкзаками. На душе становится легче. Надежда добраться сегодня до Ильменки воспламеняется с новой силой.
И мы машем руками, но ничего не происходит. Славу это раздражает, и поэтому мы снова пытаемся идти пешком… ом… ОМММММ! (Видимо, ничто другое уже не помогает).
(«Никогда Бильбо не забыть этого полёта. Он крепко вцепился в щиколотки Дори и стонал: «Руки, мои руки!», а Дори кричал: «Ноги, мои бедные ноги!»
Дж. Р. Р. Толкиен «Хоббит, или Туда и Обратно»).
Потом некий грузовик соглашается подобрать кого-то одного, и я на нём уезжаю. Договариваемся встретиться на Ильменке. Ну-ну…
От поворота с трассы на Старый Миасс, где стоит скульптурная композиция в виде лося, иду, как подбитый страус. Не выдерживая этого зрелища, рядом притормаживает какой-то татарский дедушка и говорит: садись, мол, до старого города подвезу, вижу, что устала. Подвозит. В магазине покупаю какое-никакое съестное (булка хлеба, сухая лапша и банка шпротного паштету) и С-С-СОКРОВИЩЕ (просто ПРЕЛЕС-С-СТЬ) – 2 литра воды. Воды-ы-ы!
На маршрутке еду до вокзала, а с него на другой маршрутке – до Ильменки.
Дорога на турбазу дли-и-инная. Вся она уставлена легковыми машинами в три ряда, и оставлен узенький проход для пешеходс-с-сов. Кругом – немерянные ТОЛПЫ народу с рюкзаками, палатками и другой снарягой. Куда идти и что делать, я понятия не имею, поэтому иду, куда все идут. Дорога приводит к воротам турбазы. На воротах надпись:
«Проход – 10 руб.,
Проезд – 50 руб.»
Прохожу. Долго стою и глазею изнутри на ворота, точнее, на входящих людей. Думаю, ждать ли здесь Алёну и Джордаша. Потом, в конце концов, понимаю, что так и ночь наступит, и тогда уже будет непонятно, где втыкать палатку, и что надо идти и смотреть, что где находится, пока не поздно. Не поздно. Часов 8 с копейками. Ещё светло совсем.
Прохожу сквозь турбазу, сквозь толпы людей, потом по мокрым местам, выложенным брёвнами, в толпе продвигаюсь и попадаю к месту действия – Центральной Площади (она же Главная Поляна). Нахожу там ещё больше народу. МНОГИЕ ТЫСЯЧИ!!! Сроду столько не видела. Понимаю, что никого в такой массе не найдёшь. Особенно если усердно искать. Решаю расслабиться и никого специально не искать (тогда, может, сами найдутся) и заниматься своими делами, как то: уяснить для себя географию места и перечень происходящих событий.
Иду и рассматриваю всё. Особенно КАРТИНКИ ЛЕТУНОВ на «Ильменском Арбате». Долго «ползаю» носом по стенду с этими картинками, радуюсь, восхищаюсь, просто глаза разбегаются. Что ни репродукция, то шедевр. Да, их, кстати, вот где можно увидеть: http://starodubchev.narod.ru Покупаю одну, чтоб подарить некоему человеку. Разговариваю с художником Колей Стародубчевым. Жалуюсь, что никого не могу найти. Добрый человек Коля говорит: «Ставь палатку прямо здесь!» Втыкаю палатку рядом с их лагерем. Сижу, привалившись спиной к сосне. Двигаться сил нет. Только смотреть в пространство и лунатически играть на флейте. Как Снусмумрик на губной гармонике. Стемнело. Всё везде происходит, а я сижу. Надо идти разглядывать и прислушиваться.
Вдруг в неверном свете фонарей на доске вижу «телегу» за подписью «Мерлин»… Обращена она к Насте. В «телеге» объясняется, где в этом лесу найти лагерь Авалона. Внизу герб Авалона – кельтская арфа на щите, и рунами – название. У нас гласные немного по-другому писали, но эти руны я всё-таки разобрала. Господи, хоть одно знакомое лицо!!! Или два. Мята и Мерлин. Может, ещё Ворон. Бегу разыскивать в темноте указанное место. Нахожу народ, желающий лордам и леди весёлой ночи. В том смысле, что на ограждении их небольшого лагеря висит полотнище с надписью «Весёлой ночи, лорды и леди!», а сами они явно в ролевом прикиде и с мечами. (Кто бы это такие были, а?) Но Мерлина среди них не оказывается.
Крадусь во тьме дальше, и слышу вдруг песню: «…из-за гор напев волынки льётся…», и что-то ещё про родную Шотландию. Подбираюсь к костру. Стою, обнявшись с сосной, смотрю на круг света. В кругу сидят люди, играют в две гитары и поют так, будто прямо сейчас встанут и пойдут защищать родную Шотландию до последней капли крови. «Всё, - думаю, - здесь и буду стоять до утра».
Песня заканчивается, и кто-то наливает что-то в пластиковый стаканчик. Стаканчик движется по кругу и попадает мне в руки.
«Садись», - говорят.
«Откуда вы, люди добрые?»
«Из Челябинска. Авалон».
«Мята с вами?»
«А ты знаешь Мяту??? Она, надеемся, завтра приедет».
И я сижу с ними до утра, не веря своему счастью, и все поют.
Приходят (притягиваются?) разные люди. Например, дяденька, который поёт хорошие песни, имеет склонность к кельтам и говорит со всеми по-русски, а со мной почему-то по-английски.
Мы сидим и поём, и я вдруг вижу, как из тьмы выдвигается свирепая физиономия Мумрика, смотрит в мою физиономию, не узнаёт её, потом старательно вглядывается в мою соседку слева.
«Лео, ты, что ли?» - спрашивает Мумрик. – «Вызываю тебя на дуэль. Завтра же». И растворяется в темноте.
«Завтра? Ну ладно, пусть супруг мой за меня бьётся. У него завтра уже есть одна дуэль», - устало говорит Лео. И все соглашаются, что нетрезвый Мумрик – не фунт изюма.
И снова поют.
Перед рассветом я иду на Арбатскую Тропу (художники в своём шатёрчике спят сном праведников), собираю пожитки и переезжаю в Авалон. Мы ставим палатку и плюхаемся в неё втроём – Элф, Люда и я.
Поутру, после небольшого дождика, выглянув из палатки, Мерлин говорит: «О, ни фига, грибной дождь прошёл, что ли? Три новых палатки у нас выросло!» И все убеждаются в его правоте, потому что утром к лагерю присоединяется Санта с ещё кем-то.
Когда утром идём умываться, мне встречаются кустанайцы, приехавшие отдельно – SS, Ботик и Анька Ёжик. Ещё встречается Лёха Подольский (он теперь в Челябинске живёт). В тот же день нахожу потерянных Алёну и Славу. А днём появляется долгожданная Настя-Мята. Вечером материализуются Пашка и Алёнина сестра Настёна (бывшие кустанайцы из Челябинска). Стоит только перестать искать, как все находятся. О, великий у-вэй…
Завтракаем. Возле костра на моём дождевом плаще дрыхнет завёрнутый в одеяло и упакованный в длииинную клеёночку (кто помнит походы со мной?) немногословный сэр Данила. Даже от общего гвалта он не просыпается. Я пилю миасский хлебушек, намазываю его однородной массой, созданной из маленьких жабродышащих (шпротным паштетом, а вы что подумали?) и раздаю окружающим. Окружающие жуют, а иные раскладывают бутеры на Даниловом пузе.
Самое странное - возвращаться после таких событий домой. Всё вокруг кажется неправдоподобным. Сидя на неправдоподобной работе в неправдоподобном здании на неправдоподобной улице в совсем неправдоподобном городе, я пишу письма, и они кажутся мне лазейкой из действительности в реальность.
В то же время, когда сидишь на поляне и смотришь на сосны, появляется мысль: ох, и славная же мне жизнь снится! И когда стоишь на обочине и машешь рукой. Я бы не взялась определять, что есть сон, а что нет.
Потом начинается беготня по Ильменке, общее рассмотрительство и обслушивание, а попросту – открываешь пошире глаза и уши и всё впитываешь…
Ну, а ближе к вечеру в Авалонском лагере начинают немного петь и немножечко свистеть. И неспешно беседовать. И приходят разные знакомые авалонцам люди. Сэр Мерлин носится по всей Ильменке со сверхзвуковой скоростью, держа за руку Мяту, и они здороваются со всеми. До людей долетают с некоторым запозданием обрывки их приветствий. Иногда Мяте и Мерлину всё-таки удаётся задержаться в родном лагере, но ненадолго. В один из таких моментов Мята, сидя на бревне, видит проходящие мимо знакомые силуэты и «воскликает»: «О, Рэндом! Как здорово! Здравствуй!», и окликнутый ею человек подходит к костру. И за неспешными беседами остаётся посидеть возле него. Неспешные беседы ведёт он с Элфом и Великим Бобом, и вертятся беседы, в основном, почему-то вокруг психологии. Но сей предмет, кажется, только Бобу доставляет наслаждение. Поэтому скоро разговор вытекает из рамок психологии и течёт себе дальше, выбирая направление сам. Рэндом ходит по лесу с трубкой, и знающие люди радуются, завидев рядом со своим лагерем его вышитую крестиком бабочку.
Я извлекаю из недр рюкзака свою флейту и начинаю что-то свистеть. Рэндом, видимо, подумав, что я умею играть, просит показать что-нибудь новое. Ну, а я больше ничего, кроме нового, и не знаю. Вернее, ту фигню, которую я играю, кроме меня и не знает никто. Вот тебе и новое. Рэндом собирается сходить в свой лагерь за флейтой, чтобы тоже попытаться эту фигню сыграть.
Мы весь день ходим по разным концертным площадкам, стараясь поймать как можно больше интересного. Ибо площадок три, и на каждой из них идёт, не прерываясь, своя программа. Вечерний концерт на Главной исполняется Олегом Митяевым, на Лесной – группой «Камчадалы». Весь народ идёт на Лесную, за исключением, кажется, Королевы, Ксю и барышни Элфа. Эти дамы – за Митяева. Сам же Элф кривить душой не желает и отправляется слушать «Камчадалов». Я, поразмыслив, делаю выбор между известным мне Митяевым и неизвестными мне «Камчадалами» в пользу последних. Концерт – (!!!)
После него, спускаясь по тропе от Лесной, вижу нечто, пролетающее мимо с бешеной скоростью. «Слышала «Камчадалов»?» - спрашивает нечто. «Угу. А вы?» - спрашиваю в ответ. Ибо понимаю, что это Мерлин и Мята. Нечто издаёт утвердительный звук и снова куда-то улетает.
А я возвращаюсь в лагерь, и там вместе с народом - Рэндом с флейтой и нотной тетрадью. И я пытаюсь сыграть одну случайно сыгранную и потом запомненную ерунду, а он пытается записать её нотами и тоже сыграть.
Вдруг рядом, в лагере у соседей (а это значит – за ближайшей сосной, потому что палатки густо натыканы по всему лесу, и один лагерь отделяется от другого только верёвками, натянутыми между стволами) раздаётся: «Ребята, где здесь кустанайцы стоят?» Смотрю, а это Мышкин брат Пашка, который приехал вместе с Алёниной сестрой Настёной из Челябинска! Вот тебе раз! Стоит только перестать искать, как находятся даже те, кого не чаешь увидеть! Иду показывать ему, где лагерь кустанайцев, а где скрывается палатка Алёны и Джордаша.
Когда возвращаюсь, оказывается, что соседи уже вернули в авалонский лагерь гитару Элфа. (Великодушный Элф, спасибо ему! Он давал мне поиграть на своей гитаре! Другие игравшие на его гитаре тоже, наверно, ему благодарны). Ну так вот, попала она мне в руки, и вспомнила я наши песни на стихи Толкиена и наши песни про ирландцев, кои записывали мы с добрым сэром Санди О’Рюкзаксом у доброго сэра Листья Травы Фролова на рудненском радио. Всякое там «Сделано в Средиземье» и «Два билета в Дублин». А как вспомнила, так, вижу, у доброго сэра Рэндома выражение лица изменилось. Поскольку он, великое множество ролевых песен знающий, доселе такого «фольклора» не слышал. «Пой», - говорит, - «дальше. Ещё что-нибудь». Ну, а меня хлебом не корми – дай только попеть-поиграть да народ подоводить до ручки своими воплями.
Чем темнее становится, тем больше народу возвращается к костру, и приходят их друзья и знакомые, и незнакомые тоже приходят. Я пытаюсь сделать так, чтобы добрый сэр Рэндом спел что-нибудь из своей необъятной песенной сокровищницы, но добрый сэр «отмазывается» тем, что, мол, играет он не ахти как, а голос испортил посредством зимней лёгкой атлетики. В конце концов получается, что пол-ночи я пою под гитару, а ещё пол-ночи он поёт без гитары, и от его голоса под лавки никто не прячется и уши не затыкает, такчтохватиткокетничатьпойдавайстолькозамечательныхпесензнатьимолчатьавдругкому-нибудьжизненнонеобходимоихуслышатьвдругэтокому-нибудьпоможетивообще!!! Ну, вы понимаете…
Третью половину ночи поют и играют добрый сэр Мерлин, Элф и пришедший на огонёк юноша по имени Антон Медведев. Про родную Шотландию, родные зелёные роханские поля, и разные другие родные места, и про то, что всё отдадут они за грог, весёлый добрый грог, и так далее, и далее, и далее… Песню про волынок вой исполняют они при помощи гитары (Мерлин) и флейты (Антон), и Мерлин вдохновляется на то, чтобы пойти на какую-нибудь сцену на «Свободный Микрофон» и спеть сие героическое произведение. Когда они с Антоном убегают, прихватив Антонову флейту и Мерлинову гитару, мы остаёмся с гитарой Элфа, и с костром, и с разговорами, и с другими песнопениями, не веря своему счастью, что, вот, сидим мы в этом мощном сосновом лесу за фиг знает сколько километров от дома, и костёр тут, и люди такие, что глядишь – не наглядишься, и вообще, ну не бывает так хорошо!!! Не глюк ли? Рэндом подыгрывает всем на варгане. А потом приходят Мерлин, Антон, Мята, кто-то ещё, темно было, не помню, и мы кипятим чай на треноге и всем раздаём, и опять поём и беседуем. А ближе к утру появляются ещё люди взамен тех, что ушли спать. Начинается весёлый усталый предрассветный бред, когда все уже гонят, и с ног падают от усталости, но ловят драгоценные минуты общения и героически не идут спать. Ощущение радостного сумасшедшего дома. Юля начинает петь блюзы про Колобка и зайчика, вышедшего погулять, все вставляют в них свои строчки (Братец Кролик сидел, скучал…), в общем, полный бред a la «Моя Лошадььь»…
Ускользают последние минуты, и ровно в пять утра Рэндом начинает прощаться. Начина-а-ает. Но закончить прощаться никто не может. А приходится. Ну вот, как всегда. Обещаю, что завтра же пришлю с работы электронную эпистолию. Ловлю себя на мысли, что у меня впереди один световой день и 450 километров трассы, из которых километров 70 трассой не являются. Добраться бы вообще до этой самой работы… Но надеюсь на лучшее. Рэндом растворяется в холодных предрассветных сумерках. Эх!..
На рассвете оказывается, что в нашем лагере между сосен висит большое красное полотнище с надписью: «Театр бессмысленнен, но неизбежен» за подписью какого-то не то польского, не то чешского автора, а ещё оказывается, что сэр Данила дрыхнет возле костра на моём спальнике, а в палатке в своём спальнике спит Элф, а Люда вместе с одеялом ушла купаться. Нечем, то есть, укрыться. Укрываюсь тем, что американцы называют "аварийным одеялом" - это такой кусок фольги размером с одеяло, если в него завернуться, он должен сохранять тепло. Но через час праведного сна просыпаюсь и понимаю, что ни фига он не сохраняет, потому что внутри тепла уже не осталось. Поэтому всё оставшееся утро кормлю огонь шишками, пытаюсь засунуть в него руки и беседую с Великим Бобом о том, кто как толкиенулся и что происходит на свете. Потом возвращается Люда с одеялом и с кем-то вроде Санты, и они влезают в мою палатку и ложатся спать. Зовут и меня с собой, но в палатке уже спит Элф, а помещаются всего трое, поэтому я отказываюсь. Часов в девять я выдёргиваю из палатки колья и стойки и предупреждаю их, что сейчас буду сворачивать её. Выдёргиваю спальник из-под сэра Данилы. Складываю пожитки, пишу Мяте и Мерлину прощальное письмо рунами, которое засовывают в их палатку, раскланиваюсь с сэром Данилой и отчаливаю. В лагере начинают кипятить воду на завтрак…
…Мне несказанно повезло на трассе. Нигде не пришлось долго висеть. Я не стала заезжать в Челябинск. На трассе есть развилка, где повороты на Екатеринбург и на Троицк. Очень пригодилось, что она есть.
На выезде из Миасса мне встретилась куча людей из Уфы. Мы вышли из автобуса на одном перекрёстке и пошли стопить в противоположные стороны. Одна девушка по имени Наташа (она в Уфу возвращалась), почему-то в автобусе мне постоянно улыбалась. Очень редко так бывает, поэтому не знаешь, что делать. Потом просто тоже улыбаешься, и приходит мысль, что, наверно, и говорить ничего не надо.
На выезде вдруг появились Алёна и Слава, с которыми мы вместе приехали на Ильменку. Но добираться опять втроём мы не стали.
Когда едешь на фестиваль и ОСОБЕННО с фестиваля, водители почти совсем не воспитывают и не читают мораль на предмет того, что нельзя вот так ездить, да ещё одной. Разговор в основном о фестивале, о бардах и жизни в лесу.
Под Еманжелинском начался дождь, и растянулся до самого Троицка. Я ехала "по кусочкам", и мокрее всего было стоять возле Южноуральска. А после Троицка началось какое-то вовсе удивительное везение. Наверно, так не бывает. Мне удалось на автовокзале сесть не во что-нибудь, а в автобус "Екатеринбург-Кустанай", тот, что принадлежит фирме TTS, с двумя телевизорами на борту и с водителем чуть ли не в кителе и фуражке. И проехать на нём аж до самого дома. Безплатно (!!!)
Обычно это считается невозможным.
Я когда еду с рюкзаком в Челябинск, стараюсь не попасть на этот рейс, а попасть на какой-нибудь "Рудный-Челябинск", в котором не заостряют внимание на том, есть ли у человека багажный билет помимо обыкновенного. А уезжая из Челябинска на последние деньги (естественно, без багажного) я уже дважды столкнулась с тем, что меня просто в автобус не пустили. Поэтому этот раз я рассматриваю как чудо.
Иду от трассы в Троицк. Мокро и холодно. В последней машине я поняла, что сейчас засну, и что надо пойти в Троицке на автовокзал, заплатить остаток денег и переехать на автобусе через границу, чтобы не ходить по пограничному посту в поисках того, кто согласится меня провезти. (Время было дорого, а через границу пешком уже не пускают). Тем более, что в автобусе можно будет поспать хоть немного. Иду на цыпочках (это благодаря такой полезной вещи, как мозоли на пятках). Иду в сырой куртке с сырым рюкзаком по сырой обочине. Ветер холодный, и трясёт то ли от холода, то ли от недосыпания (наверно, и то, и другое).
... А в Троицке на автовокзале стоит этот самый TTS. Я, пооколачивавшись с ним рядом, ловлю водителя и спрашиваю, докуда можно доехать за стольник. "До Карабалыка только", - отвечает. А я помню, что за девяносто проезжала от Челябинска до Карабалыка прошлым летом. Ну, думаю, ни фига. Сейчас в кассе спрошу. Объявляют отправление автобуса. В кассе говорят, что этот автобус - последний. Выскакиваю из вокзала и ловлю его уже на отлёте. "Ну, ты едешь или нет?" - говорят мне из автобуса. Кидают в багаж мой рюкзак. "Ну, заходи уже, не стой". Один из двух водителей бежит на вокзал - наверное, забыл что-то. Другой смотрит на него. Я нахожу место в самом конце. Немедленно засыпаю со стольником в руке. На границе просыпаюсь, в полубессознательном состоянии прохожу через 2 таможни и снова засыпаю. Расчёт прост: и выспаться можно, и мимо Карабалыка проехать, не выйдя в нём. (Карабалык - это первый казахстанский посёлок после границы). И, если можно, мимо Пешковки. И мимо Фёдоровки тоже. Потому что, оказывается, на этом участке трасса временно отсутствует (её, типа, ремонтируют) и похожа на дорогу в Мордор. И это на ней я натёрла ноги на пути Туда. Пешком по ней идти, да ещё на цыпочках - лучше сразу пристрелите. Оказывается, водители начисто забывают про мой стольник и про Карабалык, и я просыпаюсь только на подъезде к Кустанаю. Долгая дорога в автобусе благодаря долгому сну начисто отсутствует в памяти. Как монтаж в кино. Вот пограничные посты - и вот уже дом.
Дома рассказываю сказки, что мы ездили туда и обратно на машине со знакомыми туристами. Рассказываю ещё и чистую правду: что Ильменка - это ЗДОРОВО!!!
Часы показывают 20 минут 12-го.
***
… Ильменка – это святое…
Несмотря на все взаимообразные понты, спасибо Джордашу за идею поехать туда.
