Полгода (4 декабря)
Dec. 6th, 2005 06:37 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
elvenroadСтатью, написанную в газету, редакторские ножницы не пощадили.
А вы читайте всё полностью.
182 ДНЯ БЕЗ ЗОЛОТИНКИ
… Незадолго до этого дня, по иронии судьбы совпадающего аж с выборами Главы нашего Государства, перечитал заметку в тутошней газете трёхмесячной давности… В очередной раз обматерил «разборчивость» редакторов, повырезавших всё, до чего дотянулись, и склеивших остатки на ощупь. Дёрнуло было восстановить полный вариант, уже даже набрал по новой с газетного листа… И на этом полпути дошло. Что оригинал уже всё равно не вспомнить, а главное – что идиотизмом будет реанимировать устаревшую и укороченную канцелярско-мелодрамскую отписку из «домохозяечного» издания. Так что пришлось отчасти переписывать заново, отчасти дополнять тем, что случилось – и передумалось – за эти почти две сотни дней, а отчасти просто переводить с общепонятного и выправленного газетными «профи» на русский, тем паче толкиенутый диалект… И соображать – то ли целая жизнь, то ли пара часов прошла с того ненормального дня.
…Тогда, в начале июня, проводив её, мы собрались под вечер. Зачем? Помянуть – даже думать было дико. Скорее вспомнить, помолчать и «послушать летний дождь» (спасибо Максу Леонидову – хоть ступор сняло). Дождь, кстати, и вправду шёл – часть народу хотело было (тупило-орало) рвануть на Тобол, но тут такое началось… С громом и молнией. Развернулись назад – и опять ясно. От чего хранила свой Орден наша матушка-настоятельница в тот вечер – по сей день неизвестно. Так что сидели дома, тупо глядя на огонёк синей свечки (её цвет!) и совершенно не ощущали действительности. Привыкли, гады: столько лет человек выкручивался… Всё казалось – сейчас подойдёт, присядет, чаю плеснёт, что-нибудь спросит, посоветует… Мороки-то было навалом, и везде мозги нужны – за что хвататься первым делом? Что бы мы услышали, дойди до нас её припозднившийся ответ? Наверное, «Главное – беритесь. Захотим – всё осилим». Просто вот так она и прожила свои тридцать с небольшим раз по 365 – могла бы жалеть и беречь себя круглые сутки в больничных палатах и четырёх домашних стенах. А только «фиг-вам-а-не-подвиг».
Подвиг не подвиг, но вместо такой – наверное, более спокойной и долгой – полужизни она выбрала путь покороче. Хотя ничем таким особенно выдающимся в жизни Анюта (так уж вышло – в компании собралось сразу несколько Ань, и ей выпало войти в историю именно под таким именем) не занималась. Девичий стандарт: вкусно готовила (это семейное – кто ни приди, всех накормит и напоит «фирменным» чаем с травками – «чай с милиссией»), классно шила (см. тутошние «хоббит»'ские плащи), рукодельничала – бисер, вышивка… А кто поближе – знали другую, вернее, ещё одну, Анюту. Потихоньку играющую на гитаре – такой же миниатюрной, как и сама хозяйка. Затевавшую так и не доведённый до ума женский клуб, где планировала не только чайно-болтушные посиделки, а маленький уголок, где поддержат и помогут. «Энтузиазистку» костанайского Ордена толкиенутых (тогда ещё не «Дориата»), «бродячую» артистку – шуструю, с обалденной пластикой. А случалось, что на нашей «бродяче-толкиенутой» сцене она вытягивала сразу по три роли: суверенизированного дракона (дубляж временно отбывшего Хвоста), злобно-кокетливого паука, деловой горожанки в стиле «Где шлялся, гад?!», да ещё и за гримом-костюмом следить поспевала… И наши молодые да раненые актёры, сами не жалующиеся на проблемы с сердцем, не всегда поспевали за этим огоньком. Который – в лучших традициях той самой «эсгаротчанки», грозно потрясающей скалкой перед согражданами в очередной арии: «А кто б вас спрашивал!» – один из немногих умел «построить» строптивый молодняк буквально в две шеренги – этакая всеобщая мама. Даже одно из прозвищ Анютки в Ордене было – Матерь Божья. Получила она его не потому что «на богоматерь похожа… матерь Божья!!!», а при несколько иных обстоятельствах: окончательно «доставшись» выдрыгами одного тусовщика (ещё в 90-х) – «Царь, очень приятно, царь!», мы с ней почти не сговариваясь выдали: я – «Здрасьте, Бог!», Анюта – кокетливо протянув руку – «Божья матерь…». Это был первый на моей памяти случай затыкания фонтана у «царя»… Правда, в пределах толкиенутости её «божественность» не особо засветилась: своим псевдо и вообще в качестве образа она выбрала Профессорскую речную царевну – Золотинку, которая и майя-то только по некоторым источникам.
Вот и майялась понемножку с младыми хоббитами – мозги вставить, на фотосессиях одеть и расставить… Хотя, чем отвлекаться налево, могла бы в это время взять лишний заказ – на то же шитьё, только цивильское – чем, кстати, и подрабатывала. А заработки спускала на поездки – в Челябу, Москву, Питер, иногда – через католическую общину – за рубеж: по турнирам, фестивалям, концертам любимых групп (привет «БR»*). И притаскивала отовсюду кучу «мыльничных» фоток со всякими яркостями – словно пыталась успеть пережить их как можно больше.
И вот эти самые фотки подтверждают почти немыслимое: при своём ох как прихрамывающем здоровье она не то что по зарубежам каталась – лазала в горы, леса, спускалась в пещеры. Зачем? Жизнь почувствовать хотела… Оно, видать, было чем чувствовать. При всей сердечной недостаточности, уж пардон за неуместный каламбур, жизнь не обделила её и «делами сердечными». Разве что не светила их на всех углах – к вящему удовольствию («Сколько-сколько ей? И всё не замужем?! Фи, как инфантильно…») некоторых заклятых подругинь – более продвинутых, раскованных и вслух кричащих о своих романах, но от этого не менее незамужних, а то и разведённых… А у неё, похоже, это уже стало частью стиля – в момент переключаться с материнской роли на подружайкину и наоборот: когда надо – тётя в годах, когда нет – школьница… Захочет – «инфантильная» сестричка, захочет – «взрослая» мама. И даже без опыта заведения «правильной» семьи. Вот выходило ведь!
Теперь некому. Не умеем, да как-то никто особо и не рвётся… Срабатывает, видать, модная мысля «каждый за себя». А ведь Анюта и сама порой бросала общелюбимые нынче фразы – мол, проблем лучше избегать, всё равно, что ни делается – к лучшему, вмешиваться в чьи-то поступки – грех, а привязываться к кому-либо и вовсе вредно для здоровья… И через пару часов посылала лесом морально-философские изыски: разбиралась в тех самых чьих-то проблемах, кого-то в чём-то переубеждала, психовала из-за близких, часами висела на телефоне в поисках запропавших и заплутавших друзей. И дико дёргалась из-за ссор и недомолвок – потому, наверное, почуяв недоброе, обзвонила, кого успела и застала, незадолго до ухода. Со многими договорить так и не удалось…
Всё это – молча и вполголоса – и вспоминали эти самые многие после тех похорон, как вспоминают и сегодня… И выходит, что не так уж мало осталось с ними от той маленькой и негероической жизни орденской богоматери. Остались её, только её фишки в мужыклях. Остались недоклеенные бутафорские мечи и уже получившее боевое крещение (привет родной полиции) знамя с драконом, расшитое ею серебром. Остались прикиды эльфов, гномов, драконов – придуманные, сшитые, разукрашенные ей… Фотографии с фестов, турниров, походов, денюх… Сны эти гадские. И в общем мнемоархиве – этакий файлик напоминания: лучше поспешить жить, бессмертные-то мы бессмертные, а фиг его знает… А уж не успели побыть с человеком, пока он тут – давайте хоть не забывать, что он вообще тут побывал. Тем более, если помнить осталось не только «не хорошо – так ничего». И чёрт с ним, что все эти вспоминания ему уже без надобности (хотя чего это мы за него решили, а?) – да, это для нас, здешних, топающих по земле. А кто сказал, что этого мало? Другого ли оплакиваешь, себя ли жалеешь – один фиг: уходит тот, какого больше не будет, хоть ещё двадцать придёт. Поэтому и потеря. Да, вот такой эгоизм – но без тебя плохо. Потому что с тобой было лучше. А теперь всё как-то не полностью, в мини-варианте, как эта чёртова обгрызанная заметка…
А мы чего – собираемся потихоньку. Уже без неё. Под орденским стендом, где уже прижился её портрет с текстом башенного «Сиреневого пламени», что она слушала на сольнике всего за три месяца до. Регулярно спотыкаемся, когда перечисляем, кого обзвонить в очередной раз… Пишем новый сценарий мюзикла, где роль Золотинки до сих пор не то что свободна, но даже не проработана в текстовке: начинало писаться под неё, по-другому пока так и не видится… А она глядит на все эти шевеления с фотки и напоминает – «Ты не бойся и не плачь – я ненадолго умру…». И просит теперь только об одном: «Не отринь меня, поелику ты тех же кровей».
_____________________
* «Башне Rowan»
А вы читайте всё полностью.
Пусть горе и печаль церковной свечкой тают –
Последнее «прости», последнее «прощай»…
Не плачь мой друг, не плачь – никто не умирает,
И не они – а мы от них уходим вдаль.
Пусть бог нам положил до времени разлуку –
Но если ты упал и враг занёс клинок,
Они помогут встать и остановят руку
Разящего врага – и взгляд их будет строг.
А время промелькнёт – так суетно, так странно:
Последнее «прощай», последнее «прости»…
Придёт и наш черёд безмолвно, неустанно
Глядеть идущим вслед – и их хранить в пути.
А. Макаревич
Последнее «прости», последнее «прощай»…
Не плачь мой друг, не плачь – никто не умирает,
И не они – а мы от них уходим вдаль.
Пусть бог нам положил до времени разлуку –
Но если ты упал и враг занёс клинок,
Они помогут встать и остановят руку
Разящего врага – и взгляд их будет строг.
А время промелькнёт – так суетно, так странно:
Последнее «прощай», последнее «прости»…
Придёт и наш черёд безмолвно, неустанно
Глядеть идущим вслед – и их хранить в пути.
А. Макаревич
182 ДНЯ БЕЗ ЗОЛОТИНКИ
… Незадолго до этого дня, по иронии судьбы совпадающего аж с выборами Главы нашего Государства, перечитал заметку в тутошней газете трёхмесячной давности… В очередной раз обматерил «разборчивость» редакторов, повырезавших всё, до чего дотянулись, и склеивших остатки на ощупь. Дёрнуло было восстановить полный вариант, уже даже набрал по новой с газетного листа… И на этом полпути дошло. Что оригинал уже всё равно не вспомнить, а главное – что идиотизмом будет реанимировать устаревшую и укороченную канцелярско-мелодрамскую отписку из «домохозяечного» издания. Так что пришлось отчасти переписывать заново, отчасти дополнять тем, что случилось – и передумалось – за эти почти две сотни дней, а отчасти просто переводить с общепонятного и выправленного газетными «профи» на русский, тем паче толкиенутый диалект… И соображать – то ли целая жизнь, то ли пара часов прошла с того ненормального дня.
…Тогда, в начале июня, проводив её, мы собрались под вечер. Зачем? Помянуть – даже думать было дико. Скорее вспомнить, помолчать и «послушать летний дождь» (спасибо Максу Леонидову – хоть ступор сняло). Дождь, кстати, и вправду шёл – часть народу хотело было (тупило-орало) рвануть на Тобол, но тут такое началось… С громом и молнией. Развернулись назад – и опять ясно. От чего хранила свой Орден наша матушка-настоятельница в тот вечер – по сей день неизвестно. Так что сидели дома, тупо глядя на огонёк синей свечки (её цвет!) и совершенно не ощущали действительности. Привыкли, гады: столько лет человек выкручивался… Всё казалось – сейчас подойдёт, присядет, чаю плеснёт, что-нибудь спросит, посоветует… Мороки-то было навалом, и везде мозги нужны – за что хвататься первым делом? Что бы мы услышали, дойди до нас её припозднившийся ответ? Наверное, «Главное – беритесь. Захотим – всё осилим». Просто вот так она и прожила свои тридцать с небольшим раз по 365 – могла бы жалеть и беречь себя круглые сутки в больничных палатах и четырёх домашних стенах. А только «фиг-вам-а-не-подвиг».
Подвиг не подвиг, но вместо такой – наверное, более спокойной и долгой – полужизни она выбрала путь покороче. Хотя ничем таким особенно выдающимся в жизни Анюта (так уж вышло – в компании собралось сразу несколько Ань, и ей выпало войти в историю именно под таким именем) не занималась. Девичий стандарт: вкусно готовила (это семейное – кто ни приди, всех накормит и напоит «фирменным» чаем с травками – «чай с милиссией»), классно шила (см. тутошние «хоббит»'ские плащи), рукодельничала – бисер, вышивка… А кто поближе – знали другую, вернее, ещё одну, Анюту. Потихоньку играющую на гитаре – такой же миниатюрной, как и сама хозяйка. Затевавшую так и не доведённый до ума женский клуб, где планировала не только чайно-болтушные посиделки, а маленький уголок, где поддержат и помогут. «Энтузиазистку» костанайского Ордена толкиенутых (тогда ещё не «Дориата»), «бродячую» артистку – шуструю, с обалденной пластикой. А случалось, что на нашей «бродяче-толкиенутой» сцене она вытягивала сразу по три роли: суверенизированного дракона (дубляж временно отбывшего Хвоста), злобно-кокетливого паука, деловой горожанки в стиле «Где шлялся, гад?!», да ещё и за гримом-костюмом следить поспевала… И наши молодые да раненые актёры, сами не жалующиеся на проблемы с сердцем, не всегда поспевали за этим огоньком. Который – в лучших традициях той самой «эсгаротчанки», грозно потрясающей скалкой перед согражданами в очередной арии: «А кто б вас спрашивал!» – один из немногих умел «построить» строптивый молодняк буквально в две шеренги – этакая всеобщая мама. Даже одно из прозвищ Анютки в Ордене было – Матерь Божья. Получила она его не потому что «на богоматерь похожа… матерь Божья!!!», а при несколько иных обстоятельствах: окончательно «доставшись» выдрыгами одного тусовщика (ещё в 90-х) – «Царь, очень приятно, царь!», мы с ней почти не сговариваясь выдали: я – «Здрасьте, Бог!», Анюта – кокетливо протянув руку – «Божья матерь…». Это был первый на моей памяти случай затыкания фонтана у «царя»… Правда, в пределах толкиенутости её «божественность» не особо засветилась: своим псевдо и вообще в качестве образа она выбрала Профессорскую речную царевну – Золотинку, которая и майя-то только по некоторым источникам.
Вот и майялась понемножку с младыми хоббитами – мозги вставить, на фотосессиях одеть и расставить… Хотя, чем отвлекаться налево, могла бы в это время взять лишний заказ – на то же шитьё, только цивильское – чем, кстати, и подрабатывала. А заработки спускала на поездки – в Челябу, Москву, Питер, иногда – через католическую общину – за рубеж: по турнирам, фестивалям, концертам любимых групп (привет «БR»*). И притаскивала отовсюду кучу «мыльничных» фоток со всякими яркостями – словно пыталась успеть пережить их как можно больше.
И вот эти самые фотки подтверждают почти немыслимое: при своём ох как прихрамывающем здоровье она не то что по зарубежам каталась – лазала в горы, леса, спускалась в пещеры. Зачем? Жизнь почувствовать хотела… Оно, видать, было чем чувствовать. При всей сердечной недостаточности, уж пардон за неуместный каламбур, жизнь не обделила её и «делами сердечными». Разве что не светила их на всех углах – к вящему удовольствию («Сколько-сколько ей? И всё не замужем?! Фи, как инфантильно…») некоторых заклятых подругинь – более продвинутых, раскованных и вслух кричащих о своих романах, но от этого не менее незамужних, а то и разведённых… А у неё, похоже, это уже стало частью стиля – в момент переключаться с материнской роли на подружайкину и наоборот: когда надо – тётя в годах, когда нет – школьница… Захочет – «инфантильная» сестричка, захочет – «взрослая» мама. И даже без опыта заведения «правильной» семьи. Вот выходило ведь!
Теперь некому. Не умеем, да как-то никто особо и не рвётся… Срабатывает, видать, модная мысля «каждый за себя». А ведь Анюта и сама порой бросала общелюбимые нынче фразы – мол, проблем лучше избегать, всё равно, что ни делается – к лучшему, вмешиваться в чьи-то поступки – грех, а привязываться к кому-либо и вовсе вредно для здоровья… И через пару часов посылала лесом морально-философские изыски: разбиралась в тех самых чьих-то проблемах, кого-то в чём-то переубеждала, психовала из-за близких, часами висела на телефоне в поисках запропавших и заплутавших друзей. И дико дёргалась из-за ссор и недомолвок – потому, наверное, почуяв недоброе, обзвонила, кого успела и застала, незадолго до ухода. Со многими договорить так и не удалось…
Всё это – молча и вполголоса – и вспоминали эти самые многие после тех похорон, как вспоминают и сегодня… И выходит, что не так уж мало осталось с ними от той маленькой и негероической жизни орденской богоматери. Остались её, только её фишки в мужыклях. Остались недоклеенные бутафорские мечи и уже получившее боевое крещение (привет родной полиции) знамя с драконом, расшитое ею серебром. Остались прикиды эльфов, гномов, драконов – придуманные, сшитые, разукрашенные ей… Фотографии с фестов, турниров, походов, денюх… Сны эти гадские. И в общем мнемоархиве – этакий файлик напоминания: лучше поспешить жить, бессмертные-то мы бессмертные, а фиг его знает… А уж не успели побыть с человеком, пока он тут – давайте хоть не забывать, что он вообще тут побывал. Тем более, если помнить осталось не только «не хорошо – так ничего». И чёрт с ним, что все эти вспоминания ему уже без надобности (хотя чего это мы за него решили, а?) – да, это для нас, здешних, топающих по земле. А кто сказал, что этого мало? Другого ли оплакиваешь, себя ли жалеешь – один фиг: уходит тот, какого больше не будет, хоть ещё двадцать придёт. Поэтому и потеря. Да, вот такой эгоизм – но без тебя плохо. Потому что с тобой было лучше. А теперь всё как-то не полностью, в мини-варианте, как эта чёртова обгрызанная заметка…
А мы чего – собираемся потихоньку. Уже без неё. Под орденским стендом, где уже прижился её портрет с текстом башенного «Сиреневого пламени», что она слушала на сольнике всего за три месяца до. Регулярно спотыкаемся, когда перечисляем, кого обзвонить в очередной раз… Пишем новый сценарий мюзикла, где роль Золотинки до сих пор не то что свободна, но даже не проработана в текстовке: начинало писаться под неё, по-другому пока так и не видится… А она глядит на все эти шевеления с фотки и напоминает – «Ты не бойся и не плачь – я ненадолго умру…». И просит теперь только об одном: «Не отринь меня, поелику ты тех же кровей».
Алатар (Иван Кайнюков)
_____________________
* «Башне Rowan»
