Телега про него же
Jan. 13th, 2005 05:07 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
elvenroadСцена вторая.
Приходим степью.
Рейсовый опаздывает из Челябинска на час, так что в Лисаковске мы выходим около одиннадцати вечера. Темнота и тишина. Наощупь ищем дорогу, потом долго идём в темноте мимо каких-то полей и гаражей, мимо лимонадного цеха завода "Арай", мимо ещё не понять чего. Сворачиваем с дороги в степь, долго блуждаем наугад. Поднимаемся на холмы, спускаемся. Видим какую-то воду, очевидно, фрагмент реки Тобол. Снова уходим в степь. Звёздное небо над головой.
Появляется странный для степи запах пива. Идём на запах. Скоро запах кончается, зато начинается знакомая Марату местность. И мы начинаем видеть палатки и костры, слышать голоса. Первый же лагерь с краю оказывается тем, который нам нужен. Нас встречают наши люди, кормят супом, поят чаем и вручают мне мою гитару, уже почти настроенную. Далее следует сидение у костра, немилосердно дымящего, попытки уклониться от дыма, попытки вспомнить песни, которые мы с Инкой ещё в состоянии сыграть. Память у нас с ней почему-то отшибло начисто. Наверно, надо было накануне вечером поиграть, повспоминать песни. К утру, часов в пять, когда уже всё становится видно, мы идём спать. В палатке уже спят Алька и Алёнушка Нестеренко, которая есть Настёнина старшая сестра.
Утром мы с Инкой просыпаемся около восьми, потому что в восемь всех будят на судейство. Мы завтракаем чем придётся и разглядываем местность, пока ребята получают от Серика распоряжения. Местность такова: степь, несколько небольших холмов, речка (естественно, Тобол) и обрывающаяся в неё скала. Под скалой каменистая коса. Везде стоят лагерями команды. Их восемь. Этапов, говорят, будет тринадцать. В 11 утра команды и судьи расходятся по своим этапам, а мы с Инкой остаёмся готовить обед.
Привозят пиво и начинают выдавать по 5 литров каждой команде. Так как в судейском лагере остались только мы, мы тоже пытаемся набрать хоть немного. Немного в конце концов и на наш лагерь перепало. Не 5 литров, но всё-таки... А в овраге идёт переправа. Нам сверху всё видно.
Прикол в том, что вокруг нет ни единого дерева. Вода - только в речке. С утра приезжала машина с чистой водой, но никто не озаботился тем, чтобы набрать, а вчерашнюю почти всю выпили. Набираем в Тоболе. Прокипятим, Бог даст, никто не помрёт. Из дров - несколько длинных тонких сухих веток. Откуда их взяли - непонятно. Ломаем их. Привозят так называемые дрова - толстые фрагменты стволов сырых тополей. Их спилили, когда уже почки стали распускаться. Что же после этого ждать от бедного тополя! Фрагменты большие. Тяжёлые. Не поднимешь. Пытаемся несколько фрагментов откатить в судейский лагерь. Они катятся, но всё время норовят свернуть не туда. Мы ломаем хворост, пытаемся разрубить одно не очень сырое и не очень толстое полено. Буратинушка... Топор маленький и туповатый, да и буратинщики из нас не очень. Пилы нет. Рубим по очереди, стараясь попадать в одно и то же место. Получается. Иногда. При этом смеёмся над собой не переставая. Разводим костёр. Как ни странно, на это даже половины коробка спичек не понадобилось. Ветер потому что начался. В четыре руки изготовляем суп и чай, к концу процедуры приходит Серик, и один за другим появляются остальные. Командир присаживается рядом на лавочку, и, пока я режу картошку, повествует о своей горькой доле: очевидная потеря работы, вчерашняя потеря четырёх пенок, которые сдуло с крыши машины, и прочее попадалово. (Как покажет время, это было не единственное огорчение, которое приготовила капитану Серику жизнь). Народ приходит и обедает. Ложками в поваров не кидают. Все, подходя, задают один и тот же вопрос: "Есть что-нибудь жидкое?" Но из жидкого только горячий чай. И горячее пиво. Оно нагрелось на солнце до обычной для чая температуры. Странная это вещь. Особенно когда солнце жарит, как в пустыне, а холодной воды нет и в помине. (Ближе к вечеру бутылки с пивом закопали в речке у берега, в секретном месте – для охлаждения).
О, солнечная степь! Люблю тебя, конечно, но от солнца нигде не спрячешься, а температура - градусов 40 в тени, это если вам удастся найти тень. В палатке - как в бане. На улице хоть ветер дует. Горячий... В общем, весь народ сгорел, и, если хорошенько присмотреться, можно различить вдали мою красную морду лица, уставившуюся в монитор. Она плавно переходит в такую же красную шею, а по клавишам стучат две красные-красные руки. Все, кто меня теперь видит в городе, начинают смеяться, а потом спрашивают:"И где это ты так?" Впрочем, все остальные, кто там был, выглядят точно так же, кроме Марата, который всегда равномерно коричневого цвета, и ему уже всё пофиг.
После обеда - разбор полётов и разборки недовольных с ГСК. Недовольные, как на любых соревнованиях, есть в избытке. Вот тут-то капитану Серику круто приходится. Потому что все протесты - главному судье соревнований. Не хотелось бы мне быть судьёй. В огромной, похожей на юрту (только с острым верхом) "зиме" принимаются претензии и письменные протесты. Оттуда раздаются возмущённые возгласы, горячие споры и замученный вконец голос Серика. Потому что, например, Марат и Вася судили этап "подъём-траверс-спуск" на осыпном склоне, да так добросовестно, что ни одна команда не смогла его пройти. В конце концов этот этап вообще снимают. А кто-то с пеной у рта доказывает, что "вот этот топографический знак - это дамба, а не мост, у нас есть книжка, где всё написано", и призываются вместо имён всех богов и героев имена туристических и альпинистских авторитетов Кустанайской области.
Вечером приезжают прочие люди: Серёга, Алекс, Иринка, и т. д., и т. п. Народ идёт купаться. Мы с Инкой валяемся в палатке, раскрыв её для ветра, головой на выход. Она читает вслух. Странное дело - как только она начала читать, один за другим стали подходить люди - кто крем попросить, кто пару слов сказать. Потом приходит сестрица Алёнушка и просит что-нибудь почитать. Мы ей даём другую книжку, тем же человеком написанную. Вскоре народ начинает забиваться в нашу палатку, и читать вслух становится совсем невозможно.
Приходим степью.
Рейсовый опаздывает из Челябинска на час, так что в Лисаковске мы выходим около одиннадцати вечера. Темнота и тишина. Наощупь ищем дорогу, потом долго идём в темноте мимо каких-то полей и гаражей, мимо лимонадного цеха завода "Арай", мимо ещё не понять чего. Сворачиваем с дороги в степь, долго блуждаем наугад. Поднимаемся на холмы, спускаемся. Видим какую-то воду, очевидно, фрагмент реки Тобол. Снова уходим в степь. Звёздное небо над головой.
Появляется странный для степи запах пива. Идём на запах. Скоро запах кончается, зато начинается знакомая Марату местность. И мы начинаем видеть палатки и костры, слышать голоса. Первый же лагерь с краю оказывается тем, который нам нужен. Нас встречают наши люди, кормят супом, поят чаем и вручают мне мою гитару, уже почти настроенную. Далее следует сидение у костра, немилосердно дымящего, попытки уклониться от дыма, попытки вспомнить песни, которые мы с Инкой ещё в состоянии сыграть. Память у нас с ней почему-то отшибло начисто. Наверно, надо было накануне вечером поиграть, повспоминать песни. К утру, часов в пять, когда уже всё становится видно, мы идём спать. В палатке уже спят Алька и Алёнушка Нестеренко, которая есть Настёнина старшая сестра.
Утром мы с Инкой просыпаемся около восьми, потому что в восемь всех будят на судейство. Мы завтракаем чем придётся и разглядываем местность, пока ребята получают от Серика распоряжения. Местность такова: степь, несколько небольших холмов, речка (естественно, Тобол) и обрывающаяся в неё скала. Под скалой каменистая коса. Везде стоят лагерями команды. Их восемь. Этапов, говорят, будет тринадцать. В 11 утра команды и судьи расходятся по своим этапам, а мы с Инкой остаёмся готовить обед.
Привозят пиво и начинают выдавать по 5 литров каждой команде. Так как в судейском лагере остались только мы, мы тоже пытаемся набрать хоть немного. Немного в конце концов и на наш лагерь перепало. Не 5 литров, но всё-таки... А в овраге идёт переправа. Нам сверху всё видно.
Прикол в том, что вокруг нет ни единого дерева. Вода - только в речке. С утра приезжала машина с чистой водой, но никто не озаботился тем, чтобы набрать, а вчерашнюю почти всю выпили. Набираем в Тоболе. Прокипятим, Бог даст, никто не помрёт. Из дров - несколько длинных тонких сухих веток. Откуда их взяли - непонятно. Ломаем их. Привозят так называемые дрова - толстые фрагменты стволов сырых тополей. Их спилили, когда уже почки стали распускаться. Что же после этого ждать от бедного тополя! Фрагменты большие. Тяжёлые. Не поднимешь. Пытаемся несколько фрагментов откатить в судейский лагерь. Они катятся, но всё время норовят свернуть не туда. Мы ломаем хворост, пытаемся разрубить одно не очень сырое и не очень толстое полено. Буратинушка... Топор маленький и туповатый, да и буратинщики из нас не очень. Пилы нет. Рубим по очереди, стараясь попадать в одно и то же место. Получается. Иногда. При этом смеёмся над собой не переставая. Разводим костёр. Как ни странно, на это даже половины коробка спичек не понадобилось. Ветер потому что начался. В четыре руки изготовляем суп и чай, к концу процедуры приходит Серик, и один за другим появляются остальные. Командир присаживается рядом на лавочку, и, пока я режу картошку, повествует о своей горькой доле: очевидная потеря работы, вчерашняя потеря четырёх пенок, которые сдуло с крыши машины, и прочее попадалово. (Как покажет время, это было не единственное огорчение, которое приготовила капитану Серику жизнь). Народ приходит и обедает. Ложками в поваров не кидают. Все, подходя, задают один и тот же вопрос: "Есть что-нибудь жидкое?" Но из жидкого только горячий чай. И горячее пиво. Оно нагрелось на солнце до обычной для чая температуры. Странная это вещь. Особенно когда солнце жарит, как в пустыне, а холодной воды нет и в помине. (Ближе к вечеру бутылки с пивом закопали в речке у берега, в секретном месте – для охлаждения).
О, солнечная степь! Люблю тебя, конечно, но от солнца нигде не спрячешься, а температура - градусов 40 в тени, это если вам удастся найти тень. В палатке - как в бане. На улице хоть ветер дует. Горячий... В общем, весь народ сгорел, и, если хорошенько присмотреться, можно различить вдали мою красную морду лица, уставившуюся в монитор. Она плавно переходит в такую же красную шею, а по клавишам стучат две красные-красные руки. Все, кто меня теперь видит в городе, начинают смеяться, а потом спрашивают:"И где это ты так?" Впрочем, все остальные, кто там был, выглядят точно так же, кроме Марата, который всегда равномерно коричневого цвета, и ему уже всё пофиг.
После обеда - разбор полётов и разборки недовольных с ГСК. Недовольные, как на любых соревнованиях, есть в избытке. Вот тут-то капитану Серику круто приходится. Потому что все протесты - главному судье соревнований. Не хотелось бы мне быть судьёй. В огромной, похожей на юрту (только с острым верхом) "зиме" принимаются претензии и письменные протесты. Оттуда раздаются возмущённые возгласы, горячие споры и замученный вконец голос Серика. Потому что, например, Марат и Вася судили этап "подъём-траверс-спуск" на осыпном склоне, да так добросовестно, что ни одна команда не смогла его пройти. В конце концов этот этап вообще снимают. А кто-то с пеной у рта доказывает, что "вот этот топографический знак - это дамба, а не мост, у нас есть книжка, где всё написано", и призываются вместо имён всех богов и героев имена туристических и альпинистских авторитетов Кустанайской области.
Вечером приезжают прочие люди: Серёга, Алекс, Иринка, и т. д., и т. п. Народ идёт купаться. Мы с Инкой валяемся в палатке, раскрыв её для ветра, головой на выход. Она читает вслух. Странное дело - как только она начала читать, один за другим стали подходить люди - кто крем попросить, кто пару слов сказать. Потом приходит сестрица Алёнушка и просит что-нибудь почитать. Мы ей даём другую книжку, тем же человеком написанную. Вскоре народ начинает забиваться в нашу палатку, и читать вслух становится совсем невозможно.
