Хоббит, или Одна нога здесь, другая тоже

О, да!
Мы его СДЕЛАЛИ!!!
Бродячий Театр Костанайского Ордена Толкиенистов сыграл пародийный музыкль «Хоббит, или Одна нога здесь, другая там»!!! (а теперь уже даже дважды).
Когда-нибудь, очень скоро, мы накатаем подробную литературно-художественную телегу о том, как мы провели те 4 месяца, во время которых готовили это безобразие. Но это будет не сейчас.
А пока, если хотите почитать или посмотреть, свистите! Есть сценарий (как это должно быть в идеале) и видеозапись (какие косяки случились и как мы из них выкрутились).

Телега про альпинизм

Когда люди лезут на стенку (скальную), или Не забудьте замуфтовать карабин.

Акт первый.

Откуда в степи запах пива...

 

Сцена первая.

Уходим огородами.

 

Валерьяновские скалы под Лисаковском - единственные в Кустанайской области. Поэтому там всегда проводятся соревнования, и люди получают редкую возможность полазить не по стене жилого дома и не по старой водонапорной башне, какую видно из окна Анютки Бугай, а по настоящей живой скале. Хоть она признаков жизни и не подаёт.

 

14 – 16 мая там проводились областные соревнования по туристскому многоборью, скалолазанию и спасательным работам. Мне позвонил Марат Закиев, известный как Длинный, он же Длинный Альпинист, и сказал человеческим голосом: мы, мол, едем туда, потому что Серика назначили главным судьёй соревнований, а нас - судьями на этапах, поехали с нами!

 

Инка Николаевна из Челябинска была ещё здесь, и она захотела поехать со мной. Вся снаряга у неё осталась в Челябинске, поэтому она взяла Сашкино одеяло вместо спальника, и всё, что смогла найти в гостеприимном доме тёти Оли.

 

Инку, мой рюкзак и гитару отправили на машине с Серёгой Чернобелем, а мы с Маратом поехали на рейсовом автобусе. Длинный не может ездить стопом по одной простой причине: представьте себе дядю метра 2 ростом, смуглого, иногда небритого и в камуфляже. Стоит себе дядя на обочине и никому доверия не внушает. Конечно, у террористов не бывает такого выражения лица, как у ребёнка, который только что увидел настоящего Деда Мороза, но проезжающие мимо водители этого не замечают. Они совсем не знают Длинного. А зря. Он бы многим из них понравился.

Телега про него же

Сцена вторая.
Приходим степью.

Рейсовый опаздывает из Челябинска на час, так что в Лисаковске мы выходим около одиннадцати вечера. Темнота и тишина. Наощупь ищем дорогу, потом долго идём в темноте мимо каких-то полей и гаражей, мимо лимонадного цеха завода "Арай", мимо ещё не понять чего. Сворачиваем с дороги в степь, долго блуждаем наугад. Поднимаемся на холмы, спускаемся. Видим какую-то воду, очевидно, фрагмент реки Тобол. Снова уходим в степь. Звёздное небо над головой.

Появляется странный для степи запах пива. Идём на запах. Скоро запах кончается, зато начинается знакомая Марату местность. И мы начинаем видеть палатки и костры, слышать голоса. Первый же лагерь с краю оказывается тем, который нам нужен. Нас встречают наши люди, кормят супом, поят чаем и вручают мне мою гитару, уже почти настроенную. Далее следует сидение у костра, немилосердно дымящего, попытки уклониться от дыма, попытки вспомнить песни, которые мы с Инкой ещё в состоянии сыграть. Память у нас с ней почему-то отшибло начисто. Наверно, надо было накануне вечером поиграть, повспоминать песни. К утру, часов в пять, когда уже всё становится видно, мы идём спать. В палатке уже спят Алька и Алёнушка Нестеренко, которая есть Настёнина старшая сестра.

Утром мы с Инкой просыпаемся около восьми, потому что в восемь всех будят на судейство. Мы завтракаем чем придётся и разглядываем местность, пока ребята получают от Серика распоряжения. Местность такова: степь, несколько небольших холмов, речка (естественно, Тобол) и обрывающаяся в неё скала. Под скалой каменистая коса. Везде стоят лагерями команды. Их восемь. Этапов, говорят, будет тринадцать. В 11 утра команды и судьи расходятся по своим этапам, а мы с Инкой остаёмся готовить обед.

Привозят пиво и начинают выдавать по 5 литров каждой команде. Так как в судейском лагере остались только мы, мы тоже пытаемся набрать хоть немного. Немного в конце концов и на наш лагерь перепало. Не 5 литров, но всё-таки... А в овраге идёт переправа. Нам сверху всё видно.

Прикол в том, что вокруг нет ни единого дерева. Вода - только в речке. С утра приезжала машина с чистой водой, но никто не озаботился тем, чтобы набрать, а вчерашнюю почти всю выпили. Набираем в Тоболе. Прокипятим, Бог даст, никто не помрёт. Из дров - несколько длинных тонких сухих веток. Откуда их взяли - непонятно. Ломаем их. Привозят так называемые дрова - толстые фрагменты стволов сырых тополей. Их спилили, когда уже почки стали распускаться. Что же после этого ждать от бедного тополя! Фрагменты большие. Тяжёлые. Не поднимешь. Пытаемся несколько фрагментов откатить в судейский лагерь. Они катятся, но всё время норовят свернуть не туда. Мы ломаем хворост, пытаемся разрубить одно не очень сырое и не очень толстое полено. Буратинушка... Топор маленький и туповатый, да и буратинщики из нас не очень. Пилы нет. Рубим по очереди, стараясь попадать в одно и то же место. Получается. Иногда. При этом смеёмся над собой не переставая. Разводим костёр. Как ни странно, на это даже половины коробка спичек не понадобилось. Ветер потому что начался. В четыре руки изготовляем суп и чай, к концу процедуры приходит Серик, и один за другим появляются остальные. Командир присаживается рядом на лавочку, и, пока я режу картошку, повествует о своей горькой доле: очевидная потеря работы, вчерашняя потеря четырёх пенок, которые сдуло с крыши машины, и прочее попадалово. (Как покажет время, это было не единственное огорчение, которое приготовила капитану Серику жизнь). Народ приходит и обедает. Ложками в поваров не кидают. Все, подходя, задают один и тот же вопрос: "Есть что-нибудь жидкое?" Но из жидкого только горячий чай. И горячее пиво. Оно нагрелось на солнце до обычной для чая температуры. Странная это вещь. Особенно когда солнце жарит, как в пустыне, а холодной воды нет и в помине. (Ближе к вечеру бутылки с пивом закопали в речке у берега, в секретном месте – для охлаждения).

О, солнечная степь! Люблю тебя, конечно, но от солнца нигде не спрячешься, а температура - градусов 40 в тени, это если вам удастся найти тень. В палатке - как в бане. На улице хоть ветер дует. Горячий... В общем, весь народ сгорел, и, если хорошенько присмотреться, можно различить вдали мою красную морду лица, уставившуюся в монитор. Она плавно переходит в такую же красную шею, а по клавишам стучат две красные-красные руки. Все, кто меня теперь видит в городе, начинают смеяться, а потом спрашивают:"И где это ты так?" Впрочем, все остальные, кто там был, выглядят точно так же, кроме Марата, который всегда равномерно коричневого цвета, и ему уже всё пофиг.

После обеда - разбор полётов и разборки недовольных с ГСК. Недовольные, как на любых соревнованиях, есть в избытке. Вот тут-то капитану Серику круто приходится. Потому что все протесты - главному судье соревнований. Не хотелось бы мне быть судьёй. В огромной, похожей на юрту (только с острым верхом) "зиме" принимаются претензии и письменные протесты. Оттуда раздаются возмущённые возгласы, горячие споры и замученный вконец голос Серика. Потому что, например, Марат и Вася судили этап "подъём-траверс-спуск" на осыпном склоне, да так добросовестно, что ни одна команда не смогла его пройти. В конце концов этот этап вообще снимают. А кто-то с пеной у рта доказывает, что "вот этот топографический знак - это дамба, а не мост, у нас есть книжка, где всё написано", и призываются вместо имён всех богов и героев имена туристических и альпинистских авторитетов Кустанайской области.

Вечером приезжают прочие люди: Серёга, Алекс, Иринка, и т. д., и т. п. Народ идёт купаться. Мы с Инкой валяемся в палатке, раскрыв её для ветра, головой на выход. Она читает вслух. Странное дело - как только она начала читать, один за другим стали подходить люди - кто крем попросить, кто пару слов сказать. Потом приходит сестрица Алёнушка и просит что-нибудь почитать. Мы ей даём другую книжку, тем же человеком написанную. Вскоре народ начинает забиваться в нашу палатку, и читать вслух становится совсем невозможно.

Продолжение телеги про него же

Сцена третья.
Почему люди лезут на стенку.

После ужина все двигают в сторону скалы, чтобы полазить в своё удовольствие. "Ребёнок, хотите полазить?" - спрашивает Длинный. "Хочу", - говорю.
Первый опыт скалолазанья. Не сказать, чтобы блин был совсем комом. В общем, долезла, докуда все долезли. Даже дважды. Там разные есть участки. Один называется "Зеркало". Такая отвесная стенка почти без зацепов. Но мы туда не полезли. Мы рядом, где их больше было. Лезешь, лезешь, и удивляешься, что можешь добраться до такой высоты, цепляясь за такие махонькие выступы. Скала - метров 16 в высоту. На уровне четырёх пятых всей высоты - такой карниз с отрицательным углом. Все долезли до него, но никто не смог его победить. Там выше есть за что зацепиться, но роста не хватает для этого. Даже роста Марата не хватило, хоть он и Длинный. Только Вася смог добраться до самого верха, но он пошёл другим путём, невзирая на возможный эффект маятника в случае срыва. Меня удивила Анька Ёжик, которая упорно занимала очередь, чтоб залезть, всё-таки, на этот карниз, и не могла себе простить, что никак не получается. Ей раньше тоже не приходилось лазить.
Спуск - параллельно земле, прогулка по скале спиной вниз. ЗДОРОВО ЖЕ!!!

Нет страшнее испытанья, чем мыть посуду.
Жирную.
В холодной воде.
Без всякой тряпочки, голыми руками.
На берегу Тобола.
В полной темноте.
Целый мешок жирной посуды.
По сравнению с этим скальное «зеркало» - это просто праздник какой-то.
Хорошо, что потом при свете костра никто не разглядел, насколько чисто она вымыта. Её сразу применили.

Но лазить по скале вечером - это ещё полбеды. Наши славные скалолазатели находят особое удовольствие в том, чтобы делать это в кромешной темноте. Марат с Серёгой утверждают, что ночью можно залезть туда, куда и днём-то не заберёшься. Потому что ничего не видно и ничего не боишься. Прёшь, как танк, наощупь, и всё.
Поэтому когда совсем стемнело, мы снова пошли на скалу, по дороге вспоминая, как в Аркаиме в полночь ходили на раскопки городища. Вокруг всё было почти так же, как там. На скале, несмотря на все разгоны народа, снова лазит половина наших. Даже Ёжик, которой удалось в темноте подняться ещё выше. Люди в налобниках. Кто стоит на страховке - в темноте не разберёшь. Внизу Серёга с мощным дальнобойным фонариком. Длинный надевает каску и лезет. Добирается почти до верха (Серёга иногда светит на него фонариком). И тут Длинный задевает налобником за верёвку (он потом говорил "Нет, чтобы за скалу - не так бы обидно было, а то - за верёвку!"), и налобник летит вниз. Несколько секунд тишины. Тюк! - удар о камни. Несмотря на удар, фонарик продолжает светить. И лампочка ведь не стряхнулась! Только раскололось вместилище для батареек. Марат Закиев, который, как утверждает Серёга, за Киев (и за Москву), спускается. Мы стоим внизу и смотрим в темноту. В реке отражаются звёзды. Тёмное пространство прорезает отчаянный вопль с другого берега: "ЭЙ, НА СКАЛЕ!!! БАЙДУ ПРИГОНИТЕ! Я ТУТ С ГИТАРОЙ СТОЮ! ОДИН!"

Продолжение продолжения нижеозначенной телеги

Акт второй.
"Тишина на скале Валерьяновской..."

Сцена первая.
Явление Коли народу.
(Те же и Глевич).

Все присутствующие мгновенно узнают голос и манеру выражаться Коли Глевича и очень радуются. Его появление в час ночи кажется чудом, потому что все уже перестали надеяться, что он приедет. Но вот незадача - ни одной байдарки нету. Потому-то этот этап и сняли ещё до начала соревнований. "Учтите, я плавать не умею!" - кричит Коля. На что ему предлагают дойти до определённого места и перейти реку вброд. Добрый дядя Марат берёт у Серёги дальнобойный фонарик и отправляется спасать Колю. Мы с Ёжиком увязываемся за ним.

Мы идём по тропинке вдоль берега в сторону Лисаковска. Ищем брод. Коля идёт по другому берегу в том же направлении. Мы сигналим ему фонариком и перекликаемся то и дело. Идём минут 20. Наконец, каким-то чудом Марат находит брод. Река в этом месте петляет и извивается. Шум, как от водопада. Течение на удивление быстрое. Поверх какого-то фрагмента речного изгиба проложены мостки из двух бетонных плит и какой-то фигни. Мы проходим по ним и оказываемся перед бродом через другой фрагмент речного изгиба. (Если б ещё увидеть это при свете дня, можно было бы описать вразумительнее). Коля идёт по воде. Ему по щиколотку. Когда он появляется пред очи наши, происходит буйное обнимание. Марат отбирает у Коли "каньон" с гитарой и спальником внутри, закидывает себе на спину.

Мы идём в лагерь, и Коля рассказывает, как он докатился до жизни такой. ПромАльп. В 8 утра залез на стенку швы заделывать, в 10 вечера спустился, и тут посетила колинское сознание шальная мысль: а что, если?.. И он приехал домой, мгновенно собрался и отправился на Рудненскую трассу. Но фигово ехать стопом после одиннадцати вечера. Никто не подбирает. Наконец, за большие деньги уговорил-таки Коля какого-то человека, который ехал в Рудный, довезти его аж до Лисаковска. "Мне эта дорога обошлась как до Борового", - говорил счастливый измученный Коля. Так он и оказался в глухом часу ночи возле деревни Валерьяновка, что на том берегу. Пешком дошёл до скалы и увидел свет наших фонарей. И крикнул.
И вот идём мы по степи, и Коля, блаженно улыбаясь, говорит: "Ну, здравствуй, Лисаковка! Пять лет здесь не был! Здорово возвращаться в один из своих домов". А сверху на Колю смотрят звёзды, и есть на свете счастье.

Мы приходим в лагерь, Колю спасают от голодной смерти, он достаёт гитару, и начинается...
"Тишина на скале Валерьяновской..." - заводит Коля, и все бывалые туристы ностальгически стонут: "Не сыпь нам соль!..", но видно, что им того и хочется. Потом сэр Глевич вспоминает и исполняет целую кучу замечательных песен. По кругу начинает двигаться кружечка-"сиротка" (размером с ковшик Маtриtсы), наполненная огненной жидкостью, и по мере того, как стрелка Колиного спиртометра отклоняется, из его сознания всплывают всё более удивительные песни. Давно забытые раритеты. И весь ковбойский цикл, включая старушкиных гусей, маис в саду у дяди Билла и "Граф Сидоров едет в Техас". Мы ещё вспомнили лошадь, которую Джон покрасил в красный цвет. Поёт Коля хорошо и громко. Поэтому его слышит не только наш лагерь, но и все остальные команды.

Ночью становится не по-детски холодно, но тёплая одежда не спасает. Не спасает и костёр, к которому мы жмёмся, пытаясь заставить гореть фрагменты сырого тополя. Бедный тополь отчаянно сопротивляется и пускает нам дым в глаза. Если бы этот дым можно было перевести в слова, я бы не стала произносить их вслух. Впрочем, те слова, которыми все мысленно называли этот тополь, тоже не хочется повторять. Алекс боролся с костром. Марат лежал на земле в сторонке, балансируя на грани сна. Коля пел. Сзади к нему подошёл проснувшийся Серик и стал подпевать. А когда песню допели, мир узрел радостную встречу старых друзей. Гитару дали мне, но петь, сидя в столбе дыма, было трудно. Дым попадал в лёгкие и глаза. Казалось, он только Колю не трогал.

"Стоит глухая ночь...", спать хочется немилосердно, но и Колю послушать тоже хочется не меньше. Мы его так редко видим. У костра идут разговоры о знаменитых людях - например, о легендарном и нередко проклинаемом Диме Лантухе, который не смог приехать по своей собственной вине. О том, что лантухее Лантуха может быть только Лантух. Вдруг удаётся вскипятить чай, и все его пьют, и ломают принесённую Глевичем булку хлеба, и макают в сгущёнку. И народ начинает петь по очереди, и Серик берёт гитару, и выходит из палатки Инка Николаевна, которая так и не смогла заснуть. И она начинает петь тоже, и они с Сериком беседуют про Таганай и другие разные горы.

Но тут я уже чувствую, что вот-вот произойдёт автоматическое отключение меня, и иду в палатку, и плюхаюсь спать, невзирая на протесты Коли и прочих у костра сидящих. В другом углу палатки мудро спит сестрица Алёнушка. Через пять минут рядом со мной плюхается Алька, и пытается ещё что-то мне сказать, несмотря на происходящее засыпание и отъехавшее состояние своего сознания. В воздухе начинает пахнуть огненной жидкостью. Я понимаю только то, что никак не пойму, что она говорит. Потому что в следующую секунду в моём организме автоматически включается режим сна.
(Затемнение).

Долгожданный финал альпинистской телеги

Сцена вторая.
Утро стрелецкой казни.
(Те же и Палыч).

Наутро никто не мог понять одну простую вещь: на фига поднимать весь народ в восемь, если выход на этапы - в одиннадцать??? Но встать пришлось. Всем, кроме нас с Инкой. Мы проспали до десяти. Просыпаемся, а в лагере - Алекс, Ёжик и Аля, и огонь - настоящий и почти без дыма, и завтрак. Вот и Коля появился, и Марат, и прочие. На завтрак - гречневая каша с тушёнкой.

Тут на горизонте возникает вчерашний толстый дядя, который привозил пиво, и при виде его Колино лицо приобретает недоверчиво-восторженное выражение. "Это же... Палыч!" - потрясённо говорит он. - "Этот дядя так ходил, и столько, и туда, куда нам с вами вместе взятым во сне не приснится". Палыч приглашается, и они с Колей и Сериком сидят на траве, беседуют, иногда отпивая чего-то из кружек, и Коля с Сериком поют поочерёдно. И заводятся разговоры о наших навеки съехавших с квартиры крышах, и о том, что сие есть весьма хорошо, и о том, как Коля в 33 года ходил на Тянь, и Марат добавляет подробностей, а Палыч рассказывает свои истории и показывает Коле свои боевые шрамы, полученные в 19 лет на каком-то пике.

В одиннадцать начинаются спасы, то бишь соревнования по спасательным работам, и все расходятся. Мы идём к Тоболу умываться, ибо воды опять дефицит. Потому и пьём прямо из реки, благо, что с утра воду не успели взбаламутить, как вчера. Невзирая на бактерии и возможных клещей, которыми нас пугают, предаёмся воле Божьей. И это прокатывает.

После обеда в три - построение, объявление итогов, раздача слонов в разных номинациях. На первых местах чаще всего светятся кустанайский "Родник" и лисаковский "Факел". Закрытие. С флагштока медленно сползают два флага - Казахстана и города Лисаковска. Команды собираются до хаты.

Возле судейского лагеря в траве лежит Глевич и спит сном праведника под палящим солнцем. Мы спохватываемся, что он может так сгореть, и пытаемся его разбудить. Коля не будится. Губы у него пересохли и лопнули до крови, но он не просыпается, видимо, заспиртованность сказывается. А может, ночное бдение. А может, это всё вместе. Инка Николаевна поливает его водой, но добивается только невразумительных звуков. В конце концов Колю оттаскивают в палатку командира и дают поспать, потому что Серик уезжает последним.

Нас подбрасывает до Рудного одна из тамошних команд. Автобус набит снарягой и туристами. Туда ещё втискиваемся мы с Инкой, Алька и Длинный, и все с рюкзаками, а я так даже и с гитарой. Весь проход завален спальниками и рюкзаками. Иногда автобус останавливается, и народ начинает выпрыгивать, уцепившись руками вверху за поручни, а ногами перемахивая через кучу рюкзаков в проходе. Тётенька – руководитель команды – наливает в кружку огненную жидкость и передаёт своим ребятам по очереди. Мы же с Инкой угощаем всех желающих водой прямо из Тобола, в коей плавает козява неизвестной породы (попил – заодно и поел). В Рудном нас выгружают, и мы идём. Инка предлагает заглянуть к братьям Фроловым. Я соглашаюсь. Марат и Алька хотят на автовокзал, но Марат ещё почему-то желает проводить нас до Парк-штрассе. Ну ладно, нам не жалко. Вдруг рядом тормозит машина, а ней Дулат (чего это его в Рудный занесло?) и какой-то ещё дядя. Марат тоном, не терпящим возражений, поручает им довезти нас с Инкой до Парковой, и они с Алей идут на остановку. Мы, не понимая, в чём прикол, садимся в машину, но никак не можем объяснить, куда ехать. Потому что я точно знаю, как туда пройти пешком наискосок черед дворы, но для машин этот путь непригоден. Мы безуспешно пытаемся уговорить Дулата высадить нас и позволить пойти пешком, всё равно недалеко, но раз Марат велел…

Фроловых не оказывается дома, и мы едем на автовокзал, и успеваем поймать отходящий рейсовый с Маратом и Алей. Через 40 минут – дома. Выгружаемся. На остановке видим Женю, который, несмотря на жару и рюкзак, почему-то мороженого не хочет, но минералку «Сосновый Бор» употребляет внутрь за милую душу. Он уезжает, а мы идём в прочие разные места.

Дома меня встречают, как обычно. Как нормальные люди сумасшедшую. Но про клещей почему-то не вспоминают.

И на том спасибо.

Однако становится ясно, что меня постигло кое-что похлеще. Опасная болезнь ТУРИЗМ в своей наиболее серьёзной неизлечимой разновидности – АЛЬПИНИЗМ.

За бортом стало гораздо холоднее. Градусов 12. Со вчерашнего дня льёт дождь, а я сижу на работе, такая приличная-приличная, аж противно. Зато на вешалке висит моя вымазанная сажей и землёй куртка, и от неё весьма дивно и сладостно пахнет «Комарэксом» и дымом костра.

Слава сырому тополю во веки веков.
Аминь.